Клятва Хана - Наташа Айверс
Её уже представили. Принцесса из Поднебесной. Ли Юн — дочь императора Тан, рождённая от наложницы рода Цзя. Жена наследного хана.
Прозвучали приветствия.
Каган скользнул по ней взглядом, приподнял густую седую бровь и усмехнулся:
— Говорит по-нашему?
— Нет, — коротко бросил Баянчур.
— Ничего, — хмыкнул старик. — Научится. Ещё дитя.
Разговор тут же перешёл на другое: зимовка у Тарбагатая, недавняя и быстрая схватка с киргизами, кто из сыновей вождя был ранен. Воины ели руками, без спешки и без слов, отрывая жирные куски мяса, с хрустом ломая кости. Пили кумыс из деревянных чаш и внимательно прислушивались к беседе.
Но за женским кругом звучало другое. Едва слышное. Шёпот. Хихиканье.
— Какая толстая… И кожа — как у молочной козы…
— Он даже не ночует с ней…
— Сидит, как статуя. С такой женой не то, что ночевать, — есть вместе не захочешь. Скука смертная…
Губы прикрыты ладонями или платками. Но слова — отчётливые. Насмешки — острые, как обсидиан.
Она не подняла глаз. Не повернулась. Не дрогнула. Но Баянчур заметил, как её прямая спина чуть напряглась. Плечи едва заметно приподнялись. Он знал, что она не понимает язык. Но наверняка почувствовала, в чей адрес направлены язвительные насмешки и ядовитые взгляды. Женская злоба редко нуждается в словах.
Он узнал один из голосов. Тот, что звучал слишком звонко.
Баянчур не мог вмешиваться в женские разговоры. Мужчина не должен касаться бабьих дрязг. Но и молчать не мог. Потому что видел — как она сидит. Молча. Терпит. Как когда-то его мать.
Он резко повернул голову. Глаза — как сталь. Взгляд — в упор. Не на женщину. На её мужа. На его воина. На того, кто будет отвечать. По-мужски. Перед ним. Своей жизнью. За поступки своей семьи.
— Хатунов, забывших уважение, в ставке не держат.
Тишина. Пламя в жаровнях дрогнуло. Кто-то, не успев дожевать, закашлялся. Чья-то миска выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на землю.
Муж женщины побледнел. Приподнялся. Наклонился к Баянчуру, как положено:
— Простите, хан. Я улажу. Сейчас же.
Он обернулся. Молча мотнул головой своей жене — на выход. Та встала. Лицо вытянулось. Губы поджаты. Шурша одеждой, она исчезла вслед за мужем за пологом.
Трапеза продолжилась, как ни в чём не бывало. Но воздух изменился. Щебетание стихло. Женщины заговорили иначе — громче, сдержаннее. Перешли на нейтральные темы: о детях, о скоте, о зимовке.
Ли Юн чуть повернула голову. Косо. Осторожно. Взглянула на мужа украдкой, из-под ресниц. Не улыбнулась. Но он заметил — искру. Тихий интерес. Она разглядывала его. Будто впервые. И не просто как супруга. А как мужчину.
Он потеплел под этим взглядом — без причины. Просто потому, что впервые почувствовал: она его увидела. И заметила.
А рядом Ашлик, будто ничего не случилось, наклонилась и прошептала:
— Вот теперь ты — своя, кызым.
И под глухой стук чаш, потрескивание углей в жаровнях и хруст лепёшек в руках воинов Ли Юн впервые позволила себе — мечтать. Что её место — здесь. В этом круге. Среди этих голосов, лиц и запахов. И, может быть… рядом с этим мужчиной.
Глава 11
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
После обеда небо затянулось лёгкой дымкой, а воздух наполнился терпким запахом шерсти, которую чесали и пряли женщины, сидя у своих шатров на маленьких переносных веретенах, похожих на тонкие стрелы с грузиками из обожжённой глины. Тщательно вымытая и высушенная мягкая шерсть антилоп превращалась в лёгкую пряжу, которую после сматывали в клубки — будущий войлок. Ловкие пальцы женщин двигались быстро, скручивая нити вручную, без ткацких рам, прямо на весу.
Казалось, сама жизнь в ставке замедлилась, растворяясь в неторопливом дыхании степи.
До тех пор, пока в дозоре у дальней гряды не показались всадники. На горизонте задрожал тонкий столб пыли. Вспыхнул свет на металлических ободьях повозки и на шёлковых накидках всадников. Красный, золотой, синий — цвета императорского двора Поднебесной.
По всей ставке начались приготовления в ожидании прибытия посольства.
Перед шатром Кагана на расстеленный войлок, только что выбитый и проветренный, аккуратно положили новые ковры — плотно сбитые, окрашенные в глубокие цвета: бордо, охру и синий. Их ткали в зимовках: сучили шерсть, окрашивали пряжу в отварах корня марены для бордо, глиняной охры — для тёплых жёлтых тонов, сока вайды — для глубокого синего. Каждый оттенок требовал времени, терпения и умения — чтобы краска легла ровно, держалась годами и не выгорала на солнце. Рисунок был строгим: переплетение трёх дорог и сплетение кочевых родов — знак силы союза.
Баянчур стоял у шатра Кагана — плечи расправлены, взгляд прямой. Лицо его оставалось спокойным, но внутри всё было натянуто, как тетива перед выстрелом. Он почувствовал её ещё до того, как увидел — тонкий запах масла лотоса и чистого тела, лёгкий шелест шагов. Ли Юн встала рядом. Бесшумно, как тень. Её наряд был безупречен, осанка — безукоризненна. Ни одного лишнего движения. Но Баянчур заметил, как её пальцы вцепились в край пояса, как под тонкой кожей на шее дрожала живая жилка, отсчитывая удары сердца. Ещё на церемонии бракосочетания он понял: королевский двор никогда не был для неё домом. Ни для неё, ни для её матери-наложницы. И потому, видя её волнение сейчас, Баянчур, не сказав ни слова, сделал полшага вперёд, заслоняя её собой от взглядов чужаков. Его широкое плечо — теперь между ней и миром. Стоило ей сделать ещё один шаг в сторону — и его спина закрыла бы её полностью. Баянчур стоял недвижимо, твёрдо, как древо в степи. Ему не нужны были слова: одним своим телом он давал понять каждому, кто осмелится приблизиться, что жена — под его защитой.
Процессия появилась на гребне холма: конные воины с чёрными штандартами, за ними — фигурки всадников в длинных шёлковых одеждах. И среди них — двое, выделяющихся особо.
Первым спешился Чэнь Гуан — посол императора Тан. Старик с высоко собранными в узел седыми волосами. Его халат из чёрного шёлка был расшит золотыми волнами, а шаги были осторожными, но уверенными.
Следом за ним двигался молодой человек в киноварном халате, украшенном облачными узорами. Ли Шэнь — генерал императорской гвардии.
Молодой воин был красив. Стройный. Черты лица — тонкие, правильные, как на фарфоровой
