Сердце и порох. Книга первая - Э. Б. Голден

Он не мог дальше это слушать.

Хрустя обломками, он прошел к дальней части здания. Подошвы сапог начали дымиться, когда он пробрался через острые останки бывшей двери в кухню. Храм разверзся навстречу небу, выжженный, выпотрошенный, пустая оболочка. При взгляде на сожженные лавки зрительского зала во рту собрался пепел.

Половина главного зала обрушилась в подвал. Несмотря на опасность, обжигая ладони о горячее дерево, Бреган спрыгнул вниз, приземлился в пепельное озеро. Прошел к своей спальне.

Его койка все еще была на месте.

При виде кровати, стоящей в луже воды и солнечного света, он почувствовал себя оголенным, раздраженным, словно нечто интимное в нем обнажили всему миру. Края лоскутного одеяла матери обгорели, мокрый пепел замарал оливковую куртку. Он стоял и смотрел на место, где касался Фирин, целовал ее, где она спала, когда он оттолкнул ее, где он смотрел на нее ночь за ночью, пытался представить ее секреты и ни разу не угадал. Когда он увидел ее здесь впервые, то боялся, что она исчезла.

Теперь это стало правдой.

Внутри, подобно заливающей трюм через пробоину воде, взметнулась агония. Он рухнул рядом с кроватью, наклонился над ней, закусил костяшки кулака, словно скорбь можно было вот так просто заткнуть внутри, но у него все равно вырвался всхлип. Потом еще один, покрытый толстым слоем стыда.

Когда у него закончились слезы, дождь уже прошел. Бреган утер с лица мокрые волосы, заморгал, глядя на жестокий утренний свет, который не мог осознать. Надел куртку, даже не став отряхивать пепел, сунул руки в карманы.

Его пальцы коснулись шнурка.

Бреган забыл, как дышать. И достал из кармана браслет из трех веревок, которого там точно раньше не было, посвященный святой Чийре и до боли знакомый ему. Он сплел его еще ребенком, но не видел уже целых четыре года.

Он принадлежал его ма.

Сцена шестьдесят седьмая

Фирин

Сейчас

Хулей победил на выборах.

Сидя на крыше той же часовни, с которой наблюдала за смертью отца, я смотрела, как весь город стекается в Закоулки послушать речь Хулея. Люди со всех районов набились на площадь так плотно, что стояли плечом к плечу – толпа лишь немногим меньше, чем в день восстания. Пока я прожигала взглядом их бурлящий восторг, кровь в моих венах грозила вскипеть.

Никто из них не знал, какого монстра они только что избрали.

На краю канала возвели подиум, ровно там, где раньше стояла статуя императора Дрезнорьпроскаеднова. Свет закатного солнца прожектором освещал Хулея, вышедшего поприветствовать своих избирателей очаровательной улыбкой победителя. Его окружала команда личной охраны, защищая его даже от полицейских, выстроившихся вдоль канала. На прошлой неделе он объявил в газете, что нодтакты были помечены шрамом в виде креста, что некоторые из них все еще были в Луисонне, что он собирался найти каждого из них.

Даже интересно стало, боялся ли он их или же меня.

Потому что ему следовало бояться меня.

Пусть меня и объявили мертвой чуть более месяца назад, я сомневалась, что он сам в это верил. Но, так или иначе, он получил все, чего хотел. Связал мою смерть с предательством Дрейфи, сплел красивую ложь и выиграл выборы с ошеломительным преимуществом. Теперь он был официальным президентом Луисонна.

Но я не собиралась позволять ему оставаться им долго.

– Люди Луисонна! – воскликнул он. – Сегодня мы вступаем в светлое будущее. Совместными усилиями мы очистили наши…

Я перестала его слушать.

Вместо этого я пошарила взглядом по краю толпы и увидела Брегана… впервые с того пожара в театре. Он стоял в боевой готовности среди прочих полицейских, спина прямая, лицо уверенное, словно верил в бредни барона, словно все, что мы узнали, ничего и не значило. Может, он снова стал верен Хулею, может, просто сдался – в конце концов, какая разница.

В том жалком комке, что он оставил от моего сердца, больно закололо. Он говорил мне, что знает меня, что любит меня, и хуже всего было то, что это было правдой. С ним я была более собой, чем с кем угодно в этой жизни. Та, кого он любил, была мной.

И этого было недостаточно.

На подиуме Хулей плел свою собственную иллюзию, и нить внутри меня начала дрожать. Я спрыгнула на площадь, вошла в очарованную толпу, направляясь к Брегану. На краю сознания бегала тревога – я сейчас могла разрушить все планы, что начала постепенно строить, – но ноги продолжали двигаться шаг за шагом, словно неумолимый прилив под властью луны.

Бреган коротко остриг волосы, так коротко, как я ни разу на нем не видела. Он осел под тем весом, что так упрямо вечно нес один, и разглядывал толпу тем самым взглядом, что вечно замечал больше, чем ему было положено.

Когда я подошла достаточно близко, чтобы разглядеть его веснушки, внутри меня лопнула стальная бомба, опаляя изнутри и прожигая иллюзорную нить, пока та не ослабла.

И тут он увидел меня.

Его глаза, темные, как беззвездное небо, широко распахнулись, и я внезапно поняла, почему рискнула прийти сюда сегодня – я хотела, чтобы он был последним в этом мире, кто увидит мое настоящее лицо.

Две секунды спустя я развернулась прочь и стала расталкивать людей. Пробралась через целых три ряда, прежде чем на руке сомкнулись его пальцы. Тело обволокло его теплом. Веснушки заполонили все перед глазами.

Я взвизгнула.

– Стой. Подожди. – Следующим словом он подавился, разглядев мою иллюзию: нечто очень похожее на мое настоящее лицо, но совершенно неправильное в деталях.

– Отпустите меня, – прорычала я с киррским акцентом.

Потребовались неимоверные усилия, чтобы отстраниться, позволить его пальцам разжаться, дать холоду повиснуть между нами. Запахнув посильнее шаль, я согнулась под давлением внезапной, ужасной пустоты, словно за один только вдох из меня вышла вся ненависть, что помогала стоять на ногах.

Только тут поняла, как просто он мог бы дернуть меня за рукав, обнажить мою метку. Арестовать. Даже убить. Но Бреган не двигался, пусть люди вокруг нас и начали опасливо шептаться. Кажется, он разучился говорить. Смотрел на мою аккуратную иллюзию, словно я была призраком.

«Хорошо», – подумала я. Оставалось надеяться, что я буду преследовать его вечно.

Когда я нырнула в толпу, он за мной не пошел.

– Спасибо, – сказал Хулей со сцены. – Пусть боги и святые будут к вам справедливы.

Вдалеке солнце медленно опускалось за горизонт, погружая зрителей в темноту, словно