Сердце и порох. Книга первая - Э. Б. Голден

Он был из рабочих.

Он был молод, всего на пару лет меня старше, с торчащими из-под кепки кудрями цвета ржавчины. Все его щеки были усыпаны темными веснушками.

– Тебе тут быть нельзя, – сказал он.

– Так и тебе тоже, – ответила я с гвинским акцентом Афины.

– Ну конечно нет. – Его усмешка вспыхнула полумесяцем. – Но я все равно все спектакли уже видел. А вот тебя еще нет.

Я потянула руку:

– Пусти меня, а то закричу.

Он рассмеялся:

– И дальше что? Ты же явно не из управляющих. Любой став это сразу поймет. – Он провел глазами по моим дорогим сапогам, расшитым юбкам и, наконец, дошел до мозолистых рук – не рук Афины, – и только тогда я вспомнила.

Я сняла иллюзию.

Он смотрел на мое настоящее лицо.

Я отшатнулась назад, к краю крыши, к улицам – куда угодно, лишь бы убраться подальше от этой непростительной ошибки.

– Я бы не советовал, – сказал он.

Я замерла, занеся одну ногу над краем.

– Все зрители сейчас внутри, так что площадь будет полна солдат. Нодтакты тоже там. Увидят, как ты спускаешься, и им станет очень интересно, что такая милая управляющая делала на крыше. – На веснушчатой щеке появилась ямочка, но улыбка стала натянутой. – Жаль будет, если они узнают о сломанном окне, не думаешь?

В животе все кипело. Я то и дело переводила взгляд с него на лестницу и обратно. Инстинкты говорили мне шевелиться, бежать, убираться куда подальше. Будь я по-прежнему в полном образе Афины, ставы бы, наверное, даже помогли мне. Особенно увидев со мной рабочего.

«В этом мире каждый сам за себя. Ты тоже». Девятое правило.

Покосившись на парня, я почувствовала, как внутри все свернулось, и воззвала к рассудку. Если бы я выбежала к ставам со своим лицом, они бы увидели меня насквозь. А превращаться в Афину теперь, когда этот рабочий уже увидел мое настоящее лицо и потрепанные руки, было нельзя. Да, я многим рискнула, когда пришла сюда, но показывать кому-то свою трансформацию? Никогда.

Отец отказывался даже разговаривать об иллюзии.

Когда я была маленькой, стоило мне спросить, откуда у нас такая способность и у кого еще она есть, он хлопал дверью и закрывал меня в комнате. Когда он начал отпускать меня на самостоятельную разведку перед заданиями, я пыталась искать сама, но толком ничего не нашла. Казалось, словно мы были единственными людьми на земле, способными менять лица.

Со временем я наткнулась на легенды о восьми богах Кирру, которые могли притворяться другими людьми и передавать божественные вести, притворяясь другом или членом семьи, но мы с отцом не были богами. Сначала я наивно боялась, что отец разозлил одного из богов, что иллюзия была их проклятием. А потом мне стало все равно. Какая разница, откуда мы взяли эту силу, ясно было одно – она была опасной. Ставы жестоко наказывали за поклонение любому богу, кроме их императора. Однажды на моих глазах трое солдат избили женщину, жившую в переулке под нашей кухней, потому что она утверждала, будто может разговаривать с гвинскими святыми.

Если бы ставы знали, что я могу менять лица, то назвали бы меня про́клятой. И разорвали на мелкие кусочки.

Я осторожно вернулась на крышу. Рабочий выдохнул, потом стащил с себя куртку и кинул мне под ноги.

– Садись, – сказал он, плюхаясь на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. – Жалко такое платье пачкать.

Мои щеки вспыхнули. Он явно думал, что одежду я украла. Чисто технически это было неправдой. Одежду Афины я покупала у швеи в Округе управляющих. А вот деньги, которыми я за нее платила, – это уже была другая история.

Я села на его куртку. Вокруг нас простирались волны крыш, поднимающиеся к особнякам баронов на холме и спускающиеся к трущобам на краю моря. Уходящая гроза оставила за собой сияющий над водой закат.

Рабочий снял кепку и прищурился, глядя на горизонт. У него было впалое, угловатое сложение, свойственное бедному классу, но было что-то на редкость непринужденное и спокойное в том, как он себя держал, словно ему в его теле было совершенно комфортно. На запястье без браслета сидели наручные часы, сломанные. Повернув голову, он заметил, что я рассматриваю его, и по моим ключицам растекся румянец. В его глазах что-то сверкнуло.

– Из тебя хорошая актриса, – сказал он. – Почти поверил, что ты из управляющих. Я Бреган, кстати.

Я посмотрела на потертый край рукава его куртки. Оливковая кротовая кожа, стандартный для рабочего класса материал – грубый, но плотный и теплый. Я не могла и вспомнить, когда последний раз разговаривала с кем-то без подвоха. Обычно я заводила беседы с людьми только в рамках разведки или работы. Впервые в жизни я была не подготовлена. У меня не было сценария. От этого по коже шли мурашки. Если я здесь ни с кем поговорить не могу, то что будет, когда я наконец-то окажусь в Иакирру?

Бреган откинулся на спину и потянулся словно кот, согнув одну ногу в колене. Когда он сцепил руки за головой, край его льняной рубашки задрался, обнажая полоску веснушчатой кожи. Мое сердце споткнулось.

«Когда не знаешь, что сказать, спрашивай».

– Ты… ты часто сюда приходишь? – спросила я, возвращаясь к своему родному бедняцкому островному акценту. Он и так уже понял, что я не из управляющих и не с континента.

– Каждый спектакль, – сказал он. – Иногда по несколько раз, если он хорош. Ты как окно нашла?

Несколько лет назад, когда отец совсем редко бывал дома, я изучила каждый уголок «Рояля», надеясь найти лазейку внутрь. Несколько недель прошло, прежде чем я обнаружила сломанное окно.

Я пожала плечами:

– Это было просто.

Он тихо хмыкнул. Шли секунды. Стало так тихо, что я чувствовала, как под нами гремит музыка «Дебютантки».

Бреган вздохнул:

– Ненавижу этот балет.

– Почему?

Он фыркнул:

– Дебютантка только и делает, что врет людям, соблазняет их, а потом бросает с разбитым сердцем.

– Она не врет. Она ищет свою пару.

Он вытаращился на меня:

– И как она собирается найти себе пару, если она постоянно подстраивается под чужие движения? Сочьятова хороша, тут не спорю, но история отвратная. Пятый акт вообще дурь полная. Лучше бы трагедию сделали.

Я впилась пальцами в юбки. Я и сердзат-то еле знала, что уж там говорить о пятых актах или трагедиях. Глаза снова метнулись к краю крыши. Если не вернусь домой раньше отца, никаких танцев я больше не увижу.

– А зачем тогда пришел, если тебе так не