Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Это было даже не то, что Кьелл называл дном.

Это было — достичь дна, а затем вырыть в нём могилу.

Я сбросила сапоги и начала стаскивать с себя каждый грязный, пропитанный потом слой одежды.

Мои носки были настолько грязными, что я даже не решилась бросить их в огонь — вдруг отравлю воздух, которым дышу. Штаны могли стоять сами по себе, такие они были жёсткие от грязи. Я сняла всё, кроме нижней рубашки, вымылась так быстро и тщательно, как могла, оставив её на себе, затем развернула одежду, которую Хедда нашла для меня, и убедилась, что смогу снова прикрыть плечо. Только после этого подтверждения я сняла последнюю часть одежды, оставив на себе лишь маленький флакон с кровью на шее — и обнажив рунный знак, с которым родилась, это кричащее доказательство запретной силы, которой я владела.

Три резкие белые линии на бледной коже.

Шип.

Я сглотнула, бросила взгляд на закрытую дверь комнаты и поспешно натянула мягкую, чистую тунику, которую мне дали взамен.

Через пять минут я была полностью одета и настолько чиста, насколько могла быть без настоящей ванны, волосы в основном распутаны, грязь в основном смыта. Некромант из Дома Аверре всё ещё не вернулся, и я решила, что это вполне можно считать разрешением получше рассмотреть его вещи.

Это казалось разумным.

Так поступил бы Ларк.

Карта была из тех, что продают в каждом более крупном городе вокруг Эстиэна — ничего полезного на ней не было. В записной книжке шли ряды имён, которых я не знала, и списки деревень, которые я знала, но не могла назвать особенно интересными. Две, три рубашки висели на спинке одного из стульев — хорошего качества, но не столь чрезмерно роскошные, как одежда, которую носили при дворе — и в карманах…

Мои пальцы наткнулись на что-то маленькое, твёрдое и холодное.

Кольцо.

Печатка.

Голоса доносились где-то — за мили и за века отсюда. Мне уже было всё равно до голосов. Я судорожно схватила этот маленький кусочек металла дрожащими руками, лихорадочно переворачивая его на ладони, чтобы увидеть выгравированный на нём символ…

Солнце.

Я застыла.

Круг, окружённый восемью изогнутыми лучами — несомненное, неоспоримое солнце, и у меня пересохло во рту, пока я смотрела на него.

Гербом Дома Аверре был дракон — потому что, разумеется, эти ублюдки не могли упустить ни одной возможности напомнить всем о своих мифических предках, — и именно этот символ я снова и снова видела на одежде членов их семьи, на знамёнах их вассалов. Солнце же, напротив, было личной эмблемой. Личной эмблемой короля Варраулиса, которую имели право использовать только он сам и его ближайшие родственники — братья и сёстры, жена, дети.

Судя по возрасту, человек, называющий себя Анселетом Аверре, должен принадлежать к последней категории.

Три сына. Двое из них живы, насколько я слышала в последний раз. Но был ещё третий, младший, который умер внезапной и загадочной смертью около пяти лет назад…

Голоса вдруг стали близкими.

Я вскочила на ноги как раз в тот момент, когда дверь распахнулась.

И вот он стоял — высокий, острый, как нож, — чёрные кудри слегка растрёпаны, тёмная льняная рубашка свободно лежит на его стройной фигуре. На его губах ещё лежала тень улыбки. Словно он как раз менял маску между одним собеседником и другим — и вдруг всё стало ясно, вдруг всё стало на свои места…

— Дурлейн Аверре, — хрипло сказала я.

Он моргнул.

Затем закрыл за собой дверь, не оглядываясь, не отводя от меня этого пронзительного взгляда единственного глаза ни на мгновение, и холодно произнёс:

— Быстро ты.

Глава 4

Дурлейн, чёртов Аверре.

Господи, смилуйся. Я была в такой беде.

Принц многих лиц — так его называли при дворе Эстиэн. Принц разбитых сердец. И, больше всего в последние годы, — тот ублюдок, который убил леди Пол, и именно это последнее прозвище теперь холодом пробирало меня до самого костного мозга, будь проклят даже тлеющий очаг — потому что мне не нравилось очень и очень много людей в доме Аранка, но Поллара Эстиэн мне нравилась настолько, насколько вообще может нравиться любой разумный человек.

И она была мертва.

Её отправили на гору Аверре, чтобы выдать замуж за младшего сына Варраулиса, и она была мертва.

Мои руки перестали дрожать. Вокруг перстня-печатки мои пальцы сами собой сжимались в кулаки, прекрасно понимая, что делают, потому что Пол была такой невероятно доброй. Такой невероятно мягкой, а этот ублюдок, этот жалкий маленький ублюдок…

— Вижу, рассказы о моих великих деяниях опережают меня, — нарушил он молчание; его взгляд был холоден, как иней, а уголки губ снова дёрнулись в той тревожащей, не-улыбке. — Великолепно. Прежде чем вы предпримете какие-нибудь обречённые попытки сломать мне нос, советую сначала заняться своими запястьями.

Запястьями?

Кого, к чёрту, волновали мои запястья?

Но он шагнул вперёд — и только тогда я заметила маленький сосуд у него в руке. Он поставил его на стол передо мной и добавил тем же ледяным, ровным голосом:

— Мазь из тысячелистника. Хедда нашла её для вас.

Потому что она увидела натёртые раны.

Не рассказывай нам ничего, чего мы не должны знать, — сказала она, и внезапно это стало гораздо понятнее.

Мои пальцы неуверенно разжались, чтобы отбросить его кольцо в сторону и схватить баночку со стола. Признаюсь, ходить вокруг с ранами, которые вопят о сбежавшем пленнике каждому встречному, — плохая идея; я смогу вбить нос Его Высочества в затылок и после того, как разберусь с более срочными делами.

— Через минуту она будет здесь с едой, — продолжил Дурлейн, опуская своё высокое тело на край кровати, спиной к неприкрытому зеркалу. — Я предлагаю…

Я окунула три пальца в кремовую мазь, отсекая всё то несущественное, что он собирался предложить.

— Почему вы её убили?

Он резко сомкнул свою резкую челюсть.

Я ждала, втирая тысячелистник в запястье уверенными движениями и даже не утруждая себя тем, чтобы встретиться с его взглядом, пока он сидел на этой проклятой кровати и смотрел на меня.

— Кого… — наконец начал он, словно вообще могла быть хоть какая-то неясность, о ком мы говорим.

— Пол. Поллару. — Я переключила внимание на другое запястье, накладывая толстые слои мази на синяки и