Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Не о доме. Не о том, что хочет свободы. Не о том, что боится. Не о том, что растеряна. О мужчине.

Сначала Арден воспринял это как обычную реакцию на шок — человек цепляется за знакомое, пока не поймет, что прежняя жизнь закончилась. Но она повторила это снова. И снова. Так упрямо, так лично, так… безоглядно, что это неприятно задело его сильнее, чем следовало бы.

Не потому, что он ревновал. Глупость. Просто в его мире так не решали.

Женщины могли привязываться. Могли страдать. Могли плакать. Могли не хотеть брака по разным причинам. Но любовь как окончательный довод против порядка, закона, выгоды, положения, божественного знака — это казалось не просто нелепым. Почти детским. Почти безрассудным.

Алина же говорила о своем мужчине так, будто он был единственным настоящим аргументом во всей комнате. Это раздражало. И — хуже — заставляло присматриваться. Потому что за этой упрямой преданностью было что-то такое, чего Арден не любил в людях: подлинность, не желающая подчиняться устройству мира.

Он ушел, потому что дальше разговор был бесполезен. Она была слишком потрясена, чтобы понимать, что ей говорят, и слишком упряма, чтобы хотя бы притвориться благоразумной.

Он ожидал, что через несколько часов, максимум к вечеру, все станет проще. Женщины плачут. Устают. Принимают неизбежное. Особенно когда понимают, что неизбежное, в сущности, не так уж страшно. Но вечером служанки доложили, что Алина не ест. Ночью — что плачет. Утром — что снова не ест. К обеду — что не встает с постели. К вечеру второго дня — что зовет по имени какого-то мужчины и рыдает в подушку.

Арден выслушивал это с растущим раздражением.

Не потому, что женские слезы производили на него впечатление. Не производили. А потому, что бесконтрольное страдание всегда расшатывает порядок. Служанки начинают шептаться. Стража — коситься. Дом — дышать не в такт. В таких вещах всегда больше заразы, чем кажется.

И все же на второй день он пришел посмотреть на нее сам.

Она сидела у окна, завернувшись в одеяло, и была так бледна, что кожа казалась почти прозрачной. Глаза опухли от слез. Губы пересохли. Волосы были собраны кое-как. И стоило ему войти, как в ней снова вспыхнуло это невозможное упрямство.

Не сила даже — ожог. Она смотрела на него с ненавистью. Не женской истерической неприязнью. Не обидой. А именно с ненавистью человека, который искренне считает тебя частью своей беды. Это тоже было ново.

Арден привык, что его боятся, слушаются, оценивают, женщины всегда желают, иногда ненавидят за власть, но не так — не за сам факт его существования в той точке мира, куда женщину принесло чужой волей.

Он начал говорить с ней снова. Уже жестче, прямее. И все равно услышал то же самое: люблю другого. Хочу домой. Никогда не буду вашей.

Он мог бы сломать этот разговор волей. Мог бы приказать. Мог бы просто прекратить его. Но не стал. Потому что чем больше смотрел на Алину, тем отчетливее понимал: она не просто сопротивляется. Она действительно не мыслит внутри тех правил, которые для его мира очевидны.

И это делало ее опаснее, чем обычную истеричную находку.

На третий день лекарь доложил, что она начала пить отвары, но ее постоянно тошнит. Арден отмахнулся было — после трех дней слез и голода еще бы ее не мутило, — но старик позволил себе сухое замечание:

— Возможно, дело не только в нервах, милорд.

Это заставило Ардена нахмуриться. Беременность. Мысль была неприятной не потому, что ребенок сам по себе что-то менял. А потому, что менял очень многое юридически. Если дитя зачато здесь — вопрос один. Если до перехода — другой. И второй был именно тем вариантом, который превращал удобную ситуацию в досадно сложную.

В тот же день Алина попросила книги. Вот это уже заставило его по-настоящему остановиться.

Не плач. Не просьба о возвращении домой. Не истерика. Книги. Законы. В первый раз он счел это капризами, но сейчас это было явно ее осмысленное решение.

Это было не женское метание, а попытка найти опору в правилах. Значит, она уже не просто страдала. Она думала. Арден принес книги сам. Не из доброты. И не из желания помочь. Ему было интересно. Сможет ли она вообще с ними что-то сделать?

Обычный человек древние записи не прочтет. Большинство найденных странствующих девиц — тоже. Некоторым переводили отдельные положения. Некоторые оставались в полном неведении. Так было удобнее для всех.

Но еще была и другая причина, которую Арден предпочел бы не называть вслух даже самому себе: он хотел посмотреть на нее еще раз. Уже не сломанную, не рыдающую, а в тот момент, когда она начнет действовать. Хотел увидеть, что именно скрывается под этой чужой красотой, упрямством и ненавистью. Хотел понять, что именно в ней так раздражающе выбивается из привычного.

И когда Алина открыла том и начала читать, он понял сразу: она не угадывает. Не изображает. Не выхватывает отдельные знаки. Читает. Именно в этот момент Арден впервые ощутил не раздражение, а настоящий, холодный интерес.

Вот это уже действительно интересно. Не потому, что женщина оказалась умной — умных он видел. Не потому, что была упрямой — упрямых тоже. А потому, что она не должна была читать этот текст так легко. И потому, что, подняв голову от страницы, она посмотрела на него уже иначе — не как добыча, не как жертва, а как человек, который вдруг нащупал под ногами свою опору.

Это было опасно. И это, к его раздражению, делало ее еще привлекательнее. Когда он сказал ей об этом, она не растерялась. Наоборот — посмотрела с тем почти оскорбительным спокойствием, которое люди обычно берегут для чужих поражений.

Он не стал отнимать книгу. Не из благородства — просто это было бы глупо. Нервно. Ниже его. И слишком показательно. Вместо этого Арден ушел, уже понимая, что за ночь ситуация может стать гораздо неприятнее.

Утром так и случилось. Алина ждала его собранной. Бледной. Осунувшейся. Сухой. Явно слабой. Но собранной. И когда она процитировала нужный абзац, он сразу понял, что именно она нашла. Закон о странствующей деве, уже носящей дитя, зачатое до перехода между мирами. Самый неудобный из всех возможных.

Он не поверил ей на слово, разумеется. И не потому, что считал закон пустым звуком. Наоборот. Слишком хорошо знал его силу. Именно поэтому и не собирался позволять женщине прикрыться им без проверки.

Лекарь