Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

Оста тихо спросила:

— И как?

— Руками.

Ответ оказался таким простым, что никто не нашёлся возразить.

Элина взяла каравай у Марты.

Тёплый.

Настоящий.

Тиш выглянул из двери, забыв про осторожность. Лисса стояла в тени за ним.

Элина разломила хлеб.

Корка хрустнула.

Белый мягкий мякиш раскрылся паром, и утро вдруг стало другим. Не легче. Нет. Но будто где-то в городе открыли окно.

Элина протянула первую половину Тишу.

Мальчишка застыл.

— Мне?

— По договору.

Он принял хлеб обеими руками. Почти благоговейно. Потом вдруг разломил свою половину ещё раз и протянул кусок Лиссе.

— Корочка моя, — предупредил он. — Но это твоя часть.

Лисса взяла.

Губы у неё задрожали.

Она не заплакала. Только прижала хлеб к груди, как недавно прижимала свисток.

Вторую половину Элина отдала Осте.

Старуха так удивилась, что отступила на шаг.

— Мне-то за что?

— Вы сказали, я не доживу до утра. Я дожила. Значит, вы первая свидетельница.

Оста смотрела на хлеб, как на вещь, которая могла изменить её собственные вчерашние слова.

— Я не просила.

— Это не плата. Это первый хлеб.

— Первый хлеб не продают, — вдруг сказала Оста.

Марта резко посмотрела на неё.

— Откуда вы знаете?

Старуха закрыла рот.

Поздно.

Элина это заметила.

Город знал больше, чем говорил.

Оста медленно взяла кусок.

— Так говорили раньше.

— Кто?

— Старые.

— Какие старые?

— Мёртвые уже, какие.

Бренн раздражённо шагнул вперёд.

— Хватит представления. Хлебом стены не починить. А староста велел закрыть это место.

— Староста не владелец, — сказала Элина.

Пристав Волн наконец вспомнил о бумаге.

— Тем не менее распоряжение есть. До проверки подвала, печи, крыши и документов помещение подлежит опечатыванию.

Марта прижала к себе второй каравай.

— Подвала?

— Да, — сказал пристав. — Согласно старым городским записям, под зданием находятся помещения неизвестного назначения. Они могут представлять опасность.

Элина почувствовала, как печать в кармане потеплела.

Рассвет.

Вот ради чего пришли.

Не из-за хлеба. Не из-за детей. Не из-за крыши.

Из-за подвала.

— Кто подал распоряжение? — спросила она.

— Староста нижнего квартала.

— По чьей просьбе?

Волн замялся.

Бренн ответил вместо него:

— По просьбе жителей.

— Каких?

— Тех, кому не всё равно, что у нас под боком снова начнётся.

— Что начнётся?

Бренн осёкся.

И снова Элина увидела этот миг: человек знает слово, но боится его произнести.

— Проклятие, — сказал он наконец.

— Удобное слово, — тихо сказала Элина. — Им закрывают всё, что не хотят объяснять.

У ворот скрипнул снег.

Все обернулись.

По монастырской дороге к пекарне шёл мужчина.

Высокий, широкоплечий, в старой стражничьей куртке без знаков службы. Лицо смуглое, резкое, с короткой тёмной бородой. На виске белел узкий шрам, но держался он прямо и спокойно. В левой руке нёс плотницкий ящик, в правой — связку свежих досок, будто пришёл не на спор, а на работу.

Тиш увидел его и ахнул.

— Кир.

Марта напряглась.

— Знаешь?

— Бывший стражник с южных ворот. Его выгнали.

Мужчина подошёл к забору, открыл калитку без спроса, но с такой уверенностью, будто вломиться не собирался, просто считал лишним спрашивать у тех, кто не хозяин.

Бренн нахмурился.

— Остен, тебя здесь не звали.

— Ты тоже не похож на приглашённого, — спокойно ответил мужчина.

Голос у него был низкий, усталый, но без грубости.

Он остановился перед крыльцом и посмотрел на Элину. Не на платье, не на след от кольца, не на её бывший статус. Прямо в глаза.

— Кир Остен. Служил в городской страже двенадцать лет. Ушёл без почёта, зато с чистыми руками. Мне сказали, здесь нужна крыша, крепкая дверь и кто-то, кто не боится ночных звуков.

Марта тихо сказала:

— Вот это утро я уже не понимаю.

Элина изучала мужчину.

— Кто сказал?

Кир посмотрел в сторону монастырской башни.

— Колокол.

Пристав Волн нервно рассмеялся.

— Что за чушь?

— Ночью я услышал колокол старого монастыря. Три удара. Потом увидел свет над пекарней. Утром старая Оста постучала мне в окно и сказала, что если я ещё помню, кому обязан жизнью мой отец, то пора вернуть долг.

Все посмотрели на Осту.

Старуха невозмутимо жевала хлеб.

— Не люблю, когда крепкие мужчины спят, пока женщины спорят с бедой.

Кир кивнул Элине.

— Платы заранее не прошу. Если дело поднимется, договоримся. Если не поднимется, я хотя бы починю то, что может упасть на детей.

Тиш вдруг спрятался за дверной косяк.

Кир заметил, но не сделал вида.

Элина тоже заметила.

— У вас есть причина помогать детям?

Лицо Кира стало закрытым.

— У каждого бывшего стражника есть причина. Если он ушёл с чистыми руками.

Пристав Волн покраснел.

— Остен, не мешай городскому распоряжению.

— Я мешаю только тем распоряжениям, которые пришли раньше закона, — сказал Кир.

— Здесь опасное строение.

Кир поднял голову, осмотрел крышу, стены, крыльцо.

— Да.

— Вот видите!

— Вижу. Поэтому начну с балки над входом. Потом задняя дверь. Крыша сегодня целиком не поддастся, но течь над печью можно закрыть до вечера.

Горд резко вмешался:

— Эй, крыши здесь чиню я.

Кир посмотрел на него.

— Ты вчера считал, что хозяйка сбежит до утра. Я пришёл с досками.

Горд открыл рот, но ничего не сказал.

Элина почувствовала странное тепло.

Не от печи.

От того, что люди начали занимать места не по статусу, не по приказу, не по страху, а по выбору.

Марта — у печи.

Тиш — у окна.

Лисса — у стола.

Кир — у двери.

Она — на пороге.

— Кир Остен, — сказала Элина. — Я принимаю вашу помощь. Условия такие же, как у остальных: пока денег нет, есть честная доля будущей прибыли, место у огня, еда, когда она есть, и право уйти, если сочтёте дело безнадёжным.

— А право остаться, если сочту не безнадёжным?

— Тем более.

Он чуть склонил голову.

— Тогда я нанимаюсь.

Бренн вскинул руки.

— Прекрасно! Бывшая жена наместника собирает бездомных, детей и выгнанную стражу. Староста будет счастлив.

— Передайте старосте, — сказала Элина, — что моя пекарня открыта для проверки крыши и двери. Подвал никто не тронет без моего присутствия и письменного основания, заверенного Советом, а не страхом