Узоры прошлого - Наташа Айверс

Я усмехнулась, вытирая лицо куском грубого полотна: эко-активисты аплодировали бы стоя — на всё умывание ушло меньше литра воды. А ведь дома из крана утекло бы литров пятнадцать, только пока зубы почистишь. Представляю, какая это экономия, если все — а в начале XIX века в империи жило около сорока миллионов душ — мылись вот так, всей семьёй из одного таза.

А ведь во Франции и Англии до сих пор нередко затыкают раковину пробкой и умываются — да ещё и зубы чистят — в одной и той же воде. Не слишком приятно, наверное, макать щётку в мыльную воду вперемешку со слюной. А если ещё и бриться используя эту же воду… Ужас… А ведь вплоть до начала XX века, пока не вошли в быт водопровод и канализация, именно так и жила вся Европа: один кувшин с тазом — на всех членов семьи. Сплошная антисанитария, но считалось нормой.

А в России… ведь было же что-то и простое, и куда более опрятное. Я прикусила губу, пытаясь ухватить мысль, как кошку за хвост. Вспомнила! Папин дом в деревне. Там, в саду, стоял умывальник: бачок с водой, поднимаешь железный штырёк — и тонкой струйкой льётся вода: очень удобно. А если и здесь соорудить что-то похожее?..

Я метнулась к столу, где вчера оставила список первоочередных дел и своих жалких умений. Торопливо приписала: «Рукомойник. Бачок, штырёк, гвоздь, доска…». Ну вот, неплохо. Судя по всему в здешнем мире о таком даже ещё не слышали, а если приколотить к стене бачок с простым краном — будет целое чудо техники. Почему бы не попробовать? Да что там, и кран-то выдумывать не нужно — от самовара приспособить и всё.

На сундуке в углу лежало приготовленное платье: длинная ситцевая рубаха с вышивкой по вороту и сарафан из плотного тёмного сукна, отороченный тесьмой. Я натянула рубаху через голову — ткань холодила кожу, сарафан же сразу прибавил тяжести и тепла. Повязав передник на талии и сунув ноги в мягкие кожаные туфли, я заплела волосы в косу и накинула платок, завязав концы сзади под косой, как делала в деревне.

В мутном зеркальце отразилась чужая, неловко наряженная фигура. Всё это больше походило на костюм для исторической реконструкции, чем на повседневную одежду. Но тосковать по джинсам, футболке и резинке для волос было некогда — дела ждали.

Я вышла из горницы и спустилась по лестнице вниз. Деревянные ступени жалобно скрипнули под ногами. Внизу встретил прохладой полутёмный холл, и чем ближе к кухне — тем отчётливее становились запахи: дым из печи, кислый дух капусты, тёплый хлебный аромат. Желудок предательски сжался.

Я толкнула дверь и оказалась на кухне, застав уже привычную картину: у печи суетилась Аксинья, в длинной холщовой рубахе и тёмном шерстяном сарафане, с засученными по локоть рукавами и туго повязанным передником. Судя по запаху, в печи томилась гречневая крупа с репой.

Марья сидела за столом в скромном платье и переднике и перебирала пшено, бережно просеивая его ладонью. Чистые, светлые зёрнышки она смахивала в миску, а сор, мелкие камешки и тёмные, прогорклые крупинки — те, что могли испортить кашу горечью, — терпеливо отодвигала в сторону.

— Проснулась-таки, голубушка, — сказала Аксинья, окинув меня быстрым взглядом. — Я уж думала, и до обеда не поднимешься. Ну, проснулась, так и ладно, дай покормлю.

Марья подняла глаза. Щёки её и без того розовые от жара печи, вспыхнули ещё ярче.

— Утро доброе… — пробормотала она тихо.

Я кивнула ей, улыбаясь.

— И тебе, милая, доброе, — сказала я и заметила, как краешки её губ дрогнули — почти улыбка.

Аксинья, покосившись на девочку, довольно хмыкнула:

— Марья вон помогает мне, а мужики-то наши во дворе: Иван с Тимкой да Савкой дрова колют.

Я прислушалась — и вправду: глухие, размеренные удары топора доносились с улицы.

— Гречневая каша к обеду ещё не поспела… Дай-ка хоть молочка принесу, — пробормотала она, направляясь к двери в подполье.

— Я помогу, — сказала я и, не раздумывая, шагнула следом, стараясь не выдать своего чрезмерного любопытства.

Аксинья отворила скрипучий люк и по крутой деревянной лестнице мы спустились в подполье. В лицо сразу дохнуло прохладой и тяжёлым духом: кисловатым рассолом, копотью да сырой землёй. В стене под самым потолком чернело крохотное оконце-продух, от него по земляному полу протянулась тусклая полоска света. Всё остальное скрывалось в полумраке, пока глаза не начали понемногу привыкать.

Слева теснились бочонки: крышки придавлены камнями, а из щелей тянуло терпким духом квашеной капусты. Чуть поодаль стояла большая кадка с мясом в густом солёном рассоле; запах тянул тяжёлый, солоновато-пряный, от которого сразу защекотало в носу.

На широких полках рядком стояли глиняные горшки со сметаной, прикрытые льняными тряпицами; рядом — крынки с молоком, запотевшие от прохлады. Рядом теснились глиняные горшки с маслом, залитым сверху жёлтым слоем топлёного сала для сохранности. Подальше висели в мешочках белые комки творогу, ещё влажные, блевшие от сыворотки.

К потолочным балкам подвешены копчёные окорока и длинные пласты грудинки; от них веяло сладковатым дымком и я сглотнула слюну.

Чуть поодаль в ящике лежали кочаны капусты, вкопанные в песок, видимо, чтобы дольше не вяли; рядом в корзинах темнели свёкла да репа.

Мой взгляд упал на копчёную грудинку. Я решительно подошла, указывая на один из кусков.

— Вот и это возьмём, — сказала я.

Аксинья покачала головой:

— Ох… так мясо-то к празднику берегут, али для гостей дорогих. Жалко зря переводить.

— Вот ещё, чужим людям мясо подавать, а родная семья простой кашей будет перебиваться, — возразила я упрямо. — Гречка поспевает с репой к обеду… Но если добавить грудинки с луком — совсем другое дело выйдет.

Старуха цокнула языком, поглядев на меня с прищуром:

— Слыхано ли… чтобы хозяйка сама мясо из подпола таскала! Ну, коли так приспичило — режь по малому ломтю. Остальное оставим.

Я отхватила полкуска и в сопровождении охающей от такого транжирства Аксиньи, вылезла наверх.

— Ох ты Господи. Марья, гляди-ка, чё делается! Праздник у нас нынче маменька устроить надумала, — всплеснула руками Аксинья.

Я улыбнулась Марье:

— Мальчишки дрова рубят, вернутся голодные. Вот мы и