Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

Протокол о совместном расследовании был открыт. Теперь оставалось только надеяться, что он не станет протоколом о собственной гибели.

Он зашёл в свой кабинет, маленькую комнатку без окон, заваленную папками. Включил свет. На мониторе замигал значок нового задания. Автоматически, почти не глядя, Артём открыл его. Стандартный запрос на коррекцию: «Желание сотрудника повысить производительность труда отдела». Сопроводительная записка гласила, что отдел бухгалтерии после «неустановленного магического воздействия» три дня подряд работал без перерывов на обед и сон. Люди начинали терять человеческий облик, буквально срастаясь со стульями. Требовалось срочное вмешательство.

Раньше Артём бы тут же погрузился в составление плана нейтрализации, рассчитал бы затраты энергии, запросил бы разрешение у Стаса. Сейчас он просто отправил запрос в очередь, поставив средний приоритет. Пусть этим займутся другие. У него была другая работа.

Он сел за стол, открыл свой собственный, служебный ноутбук, и начал составлять новый документ. Не отчёт. Скорее, досье. На Кирилла Левина. Он свёл воедино всё, что знал: историю со Стасом, данные с камер, обрывки информации из дела Алёны. Потом он подключился к внутренней сети ИИЖ и запустил глубинную сверку. Не по имени — его наверняка уже сто раз вычищали. По паттернам. По методам. По «почерку». Он искал все нестандартные исполнения желаний за последние три года, все случаи с повышенной «эмоциональной ёмкостью» и буквальной материализацией. Система зависла на пятой минуте, выдавая предупреждение о перегрузке.

Пока компьютер ворчал, пытаясь обработать запрос, Артём взял блокнот Кирилла. Осторожно, как сапёр мину, открыл его на первой странице.

Почерк был действительно угловатым, нервным, но удивительно красивым. Не каллиграфическим, а... энергичным. Словно буквы не были написаны чернилами, а выжжены на бумаге желанием.

«

Желание не есть текст. Текст — это гроб, в который мы заключаем живую мысль. Желание — это ребёнок, ещё не научившийся говорить. Он кричит, плачет, смеётся — и всё это есть его язык. Наша ошибка в том, что мы слушаем не ребёнка, а переводчика, который шепчет нам: «Он хочет кушать, он хочет спать, он хочет игрушку». А ребёнок, возможно, просто хочет, чтобы его обняли. Или чтобы мир перестал быть таким громким

«.

Артём оторвался от текста. В этих словах была странная, извращённая правда. Именно так он сам и работал: как переводчик, как системный администратор кричащей вселенной детских капризов. И именно поэтому его работа была безопасной. Потому что необъятый мир был слишком громок, чтобы его можно было вынести.

Он читал дальше, и постепенно абстрактные рассуждения сменялись конкретными случаями. Кирилл описывал свои попытки «лечения». Каждое желание было разобрано как организм: указана «диагностированная травма», «первичная эмоция», «скрытый запрос». Артём, привыкший к сухим кодам и классификациям, с трудом продирался сквозь эту поэтическую диагностику. Но чем дальше, тем больше он начинал видеть за метафорами чёткую, почти математическую логику. Кирилл не просто чувствовал — он

видел

структуру желания, его энергетический скелет, с такой же ясностью, с какой Артём видел схемы в официальных отчётах. Только для Кирилла эта структура была живой, дышащей, и вмешательство в неё было актом хирургии, а не программирования.

И вот, ближе к середине тетради, он наткнулся на запись, датированную последними неделями практики Кирилла. Заголовок: «*Случай 14-Л. Фантомная боль*». История про девочку и её погибшего отца. Описание было ещё более детальным, почти болезненным в своей откровенности. Кирилл писал о «трещине в душе», о «призраке, сотканном из тоски», о своей уверенности, что можно «сшить края раны золотой нитью памяти, а не вырезать по живому».

А потом шли последние, скомканные записи, сделанные уже после провала. Всего несколько строк, написанных дрожащей рукой, чернила местами размазаны.

«

Ошибка. Не золотая нить. Я взял раскалённый лом и прошил её насквозь. Выжег не боль. Выжег способность чувствовать. Осталась пустота. Мёртвая, идеальная, тихая пустота. Они называют это успехом. Они говорят: «Ты устранил аномалию». Они не видят, что аномалия теперь во мне. И она голодна

«.

Больше в дневнике записей не было. Только пустые страницы.

Артём закрыл блокнот. Ладони у него были влажными. Он вдруг с невероятной ясностью понял ту самую «пустоту», о которой шипел Морфий. Это не метафора. Это диагноз. Кирилл Левин, пытаясь вылечить чужие раны, получил собственную — дыру на месте того самого «здорового ядра», которое он искал в других. И теперь эта дыра, эта аномалия внутри него, требовала наполнения. Не излечения, а подтверждения своей правоты. Чем больше хаоса, чем больше страданий от «сырых» желаний, тем больше он мог говорить себе: «Смотри. Вот каково это, когда желания свободны. Но разве это не честнее нашей лжи?»

Компьютер издал негромкий щелчок, закончив обработку. На экране появился список из семнадцати инцидентов за три года. Все — в Хотейске. Все — с признаками нестандартного, «художественного», а потом и всё более жестокого вмешательства. Самые свежие были помечены последними двумя месяцами. География точек складывалась в неуверенный, но читаемый рисунок — вокруг Площади Последнего Звона и старой промзоны. Район «Аркадии» и заброшенной фабрики «Большевичка» светились чаще всего.

Артём распечатал карту с наложенными метками. Потом открыл внутренний чат и нашёл контакт молодого программиста Лёши, того самого, что пытался автоматизировать сортировку желаний.

«Лёша, — написал он. — Срочно. Нужна перекрёстная проверка по геоданным. Все запросы с повышенной эмоциональной ёмкостью (порог 8.5) в радиусе 1 км от этих координатов за последние 60 дней. И выгрузка всех камер наблюдения городской сети, которые могли что-то засечь в этих квадратах. Приоритет — максимальный.»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Артём? Ты жив ещё? Все думали, тебя после вчерашнего в архив сдали. Запрос монструозный. Система МЕЧТАтель сдохнет. У тебя есть санкция Стаса?»

Артём посмотрел на дверь своего кабинета, за которой лежал коридор, ведущий к кабинету начальника. Потом на карту с метками. На блокнот Кирилла.

«Санкция будет, — отписал он. — Считай, что это часть моего расследования по делу Левина. Если что — я отвечаю. Дай, что сможешь, в течение часа.»

На той стороне помолчали минуту.

«Ладно. Но если что, я тебя не знаю, и мы не общались. Запускаю.»

Артём откинулся на спинку кресла. Он нарушал правила. Создавал неучтённую нагрузку на систему, привлекал к делу сотрудника без ведома начальства, использовал служебные ресурсы в личных — нет, не в личных. В

правильных

целях. Так он надеялся.

Телефон завибрировал в кармане. Неизвестный номер. Артём ответил.

— Каменев.

— Артём, это Дыня, — донесся быстрый, слегка запыхавшийся голос. — Твоя журналистка дала твой номер, сказала, если что — звонить тебе напрямую.