Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская
Аделин застыла. Слова словно зазвенели в ней, болезненно отозвались где-то под грудиной. Не от страха. От узнавания.
Она вспомнила отца. Кровь на своих руках. Не ужас — облегчение. Страшное, безмолвное, затянутое, но — да, тогда это было именно оно. И с того момента внутри нее будто что-то пробудилось.
Она подняла взгляд на потемневшие витражи. В библиотеке не было зеркал. Ни одного. Но сейчас ей совсем не хотелось видеть свое отражение.
Неужели он знал это о ней с самого начала?
Гидеон.
Он не сделал ее такой. Он нашел ее такой.
Она продолжала читать. Все глубже проваливалась в текст, в себя, в ту тень, что с каждым словом разрасталась внутри.
«Чтобы стать одним из нас, ты должен отказаться от образа, который носил при жизни. От всего, что удерживало тебя в мире смертных. Тело останется — но ты перестанешь принадлежать себе. Пожертвуешь именем, отражением, сердцем. Только тогда ты будешь достоин бессмертия».
Пожертвовать отражением.
Теперь она понимала. В зеркалах нельзя увидеть того, кто утратил последнюю привязку к человечности. Не потому, что они боятся серебра, не потому, что это проклятие. Нет. Это выбор. Это отказ.
Аделин медленно поднялась, подошла к оконному стеклу и вгляделась в тьму за ним — тьму, от которой когда-то пряталась, и к которой теперь тянулась.
Он все это время вел ее по кругу, шаг за шагом, приближая к ответу. Он знал. Он видел. Убийство отца не сделало ее монстром — оно пробудило то, что всегда было частью ее. Она не сожалела. Она не каялась.
Она была готова.
Готова отказаться от страха. От зеркал. От дневного света и шорохов прошлого.
Он не просто хотел сделать ее вампиром. Он уже начал.
Аделин прикрыла глаза и позволила себе впервые назвать это желание. Четко. Без стыда.
Она хотела этого.
Хотела быть как он.
Он не просто хотел сделать ее вампиром. Он уже начал.
Аделин смотрела в мутное стекло, в собственное отражение, все еще существующее — пока. И чувствовала, как оно теряет для нее значение.
Быть бессмертной — значит не бояться потерь. Не бояться быть собой. Не просить. Не ждать. Не подчиняться.
Она была готова отказаться от всего, что удерживало ее в прежней жизни. От имени, от воспоминаний, от лица в зеркале. От боли, которую приносила зависимость. От страха, что за нее снова кто-то решит.
Ради власти над собственной жизнью.
Ради свободы выбирать.
Ради способности никогда больше не быть слабой.
Теперь все стало ясно. Все его намеки, все шаги. Убийство отца не сделало ее чудовищем — оно доказало, что она уже не человек. Просто еще не перешла черту.
Но она хотела перейти.
И знала — он будет ждать, пока она сама ее переступит.
Замок дышал тишиной. Той особой, глубокой тишиной, которая больше не пугала Аделин, а отзывалась в ней чем-то родным. Она шла без свечи, не оглядываясь, не прячась от теней. Тени были теперь ее.
Камень под ногами хранил память — шаги, шепоты, кровь. Здесь все было пронизано присутствием тех, кто когда-то жил и умер ради власти. Или ради того, чтобы не умереть вовсе.
Она помнила путь. Не потому что запомнила — потому что чувствовала его телом. Все внутри знало, куда идти.
И вот — дверь. Она не скрипнула. Просто открылась. Как будто ждала. Как будто признавала.
Внутри — все так же, как в ту ночь, когда он привел ее сюда.
Круглый зал с витражами, отливающими в темноте мертвыми цветами. Потолок, уходящий вверх, как готический купол. Каменные стены, пропитанные вечностью. И в центре — он. Камень. Алтарь. Или стол. Или трон.
Из камня, черного как грех.
Аделин подошла ближе. Прикоснулась. Холод пронизал кожу, но внутри было тепло. Пульсирующее, глухое, как зов.
На этом камне, поняла она, начиналось бессмертие. И кончалась жалость к себе.
Гидеон привел ее сюда, когда она еще сомневалась. Когда она еще была мягкая, смертная, полная вопросов. А теперь — она пришла сама. Не за ответами. А за тем, что ждет по ту сторону.
Она провела рукой по отполированной поверхности, оставляя след. Ее кровь когда-то уже пролилась здесь — она чувствовала это. Или прольется еще.
И, может быть, в следующий раз — не случайно.
Она села на край алтаря, опустив ноги, словно на трон. Как на престол.
Она не молилась. Здесь никто не молится. Здесь выбирают.
И она выбрала.
Тишина дрогнула.
Аделин не обернулась сразу — она знала, кто стоит в дверях. Не по звуку шагов, не по дыханию — по тому, как замер воздух, как замок словно затаил дыхание.
Он смотрел на нее.
И она наконец повернулась. Медленно. Без испуга. Без покорности. Без просьбы.
Он стоял, как всегда, затмевая собой все пространство. Вечный, чуждый, и все же — сейчас почти родной. Его взгляд не был хищным, не был теплым. Он был одобрительным. Будто он ждал. И дождался.
Между ними не было слов. Только пауза — острая, жгучая, как прикосновение к холодному камню.
— Скоро ты будешь готова, — сказал он наконец. Его голос отозвался в ее груди, как эхо в пустом храме.
А потом он ушел. Без жеста, без предупреждения, без прощания.
Просто исчез в темноте коридора, оставив ее одну — среди витражей, мрамора и тишины, которая больше не была пустотой.
Аделин осталась сидеть на алтаре.
Она не пошевелилась.
Она знала: он сказал правду.
Скоро. Очень скоро.
Аделин осталась одна — в тишине, тяжелой, как древний камень под ее ладонью. Пространство зала дышало с ней в унисон: витражи дрожали под ветром, как пульс на виске, потолок уходил ввысь, теряясь во мраке. Все было неподвижно, и все было живым. Место силы. И теперь — ее место.
Она обвела взглядом каменный алтарь, массивный, гладкий, будто веками отполированный прикосновениями чужих ладоней. Когда-то, совсем недавно, она стояла здесь чужой. Маленькой. Ошеломленной. Едва осмеливаясь поднять глаза на того, кто вел ее сюда. А теперь… теперь все изменилось.
Ее не трясло от страха. Руки не дрожали. Мысли не метались в панике. Было только ощущение — глубокое, бездонное, как сама ночь: она больше не сопротивляется. Не просит у себя прощения. Не ищет оправданий.
Пустота, которую она столько времени носила в груди, больше не жгла. Она не зияла болью. Она стала чем-то иным — плотным,
