Король Самайна. Проклятие фэйри (СИ) - Анна Айдарова

— А Эйлис?

— Эйлис ждала. Месяц, два, год. Она стояла на балконе замка и смотрела на север. Не плакала — слёзы замерзали, не долетая до земли. Она не ела, не спала, не говорила. Просто стояла и смотрела. Слуги говорили, что она превратилась в статую — в живую статую, которая дышит, но не живёт.

И когда пришла весть, что князь пал, она заплакала.

Слёзы падали на мёрзлую землю, и там, где они касались камня, прорастали цветы. Белые, с серебристыми прожилками, светящиеся в темноте. Они росли прямо на снегу, прямо на голых скалах, прямо там, где она стояла. Их назвали Ритиэйль — «Лунные слёзы». Ибо они распускались только ночью и светились, как память о любви.

Он открыл глаза.

— С той поры цветы эти росли только на холмах Зимнего Сна. Нигде больше. Их нельзя было пересадить, вырастить в чужой земле. Они цвели в любое время года — даже в лютую зиму, даже под снегом. Но только если земли касался наследник Двора, потомок Эйлис и Аэрандиля. Тогда они могли расцвести внезапно, в любой час, как отклик земли на зов крови.

Когда-то мы с братьями на рассвете шли в холмы, чтобы набрать цветы для мамы и сестры. Ходили на склоны холмов, рвали цветы, складывали в корзины. Мать ставила их в спальне, и вся комната светилась серебряным светом. Она говорила, что это сны наших предков. Что цветы помнят Эйлис и её слёзы. И что пока они цветут — род не угаснет.

— А отец?

— Отец был воином, — сказал Эйрнан. — Он учил нас владеть мечом, держаться в седле, не бояться темноты. Говорил, что страх — это не слабость. Слабость — не уметь с ним жить.

— Вы были старшим?

— Да. Мне досталось всё. Замок, земли, вассалы. И ответственность за младших. Отец погиб, когда я был молод. Мать не надолго пережила его. Она угасала каждый день, тоскуя по любимому мужу, и цветы угасали вместе с ней. Когда она умерла — засох и последний из тех, что стояли в её комнате.

— А…

Он покачал головой.

— Не спрашивай. Не надо. Пожалуйста. Все это теперь прошлое.

Я осторожно коснулась его волос. Робкий жест, который можно расценить как угодно. Я не знала, как еще я могу… слова были не нужны, они совершенно точно разрушили бы все то доверие, что сейчас возникло между нами.

Он не отстранился.

— Никого… не осталось. Только броуни. Он помнит и саму Эйлис, и как расцветали первые ритиэйль. Живыми, понимаешь? Не в легенде. Не в сказке.

Я молчала. Гладила его по волосам. Огонь почти погас, угли тлели, бросали последние отсветы на его лицо — бледное, усталое, чужое и родное одновременно.

— Ты понимаешь теперь, Гвен? — сказал он. — В моих жилах течёт и смертная кровь тоже. Не много, но достаточно, чтобы я мог… чувствовать. Не только холод. И достаточно, чтобы…

Он не смотрел на меня. Смотрел в огонь.

— А что случилось с теми цветами, что росли в холмах?

— Давно уже никто не видел этих цветов… Ритиэйль засохли за одну ночь. Все. До последнего лепестка. Когда Двор Зимнего сна был уничтожен. Говорят, что один цветок остался. Там, где упала первая слеза Эйлис, горевавшей по любимому. Не цветёт, не растёт, не умирает. Застыл, как застывшая слеза.

— И вы… не знаете, так ли это? — спросила я.

Он долго молчал. Потом покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Он повернулся ко мне. В его глазах — пустота и боль, которую он не мог скрыть. И которую не пытался скрыть впервые за всё время.

— Если это правда, — сказал он, — значит, земля все еще жива. Но я не смог сохранить… допустил, что все, все это было уничтожено, тогда как я — живу. Я не смогу простить себе этого. А если это ложь — значит у меня не останется больше ничего. Ни одной живой нити, связывающей меня с тем, что было. Тогда я потерял всё. Абсолютно всё. И нет больше смысла жить.

Я не знала, что сказать.

— Когда я увидел тебя у дольмена, — сказал он тихо, — связанную, дрожащую от холода, с глазами, полными ужаса… Ты не просила пощады. Не молила. Просто смотрела. И не отводила взгляд.

— Я боялась, — сказала я. — И я не…

— Знаю, боялась, — он усмехнулся. — Я видел. Но ты не отвела взгляд. Это важно. И потом…

Он снова замолчал. Я гладила его по волосам, не говоря ни слова.

— Я рассказал тебе эту сказку, чтобы ты… не повторила… Не хочу, чтобы ты… — он не договорил.

— Я люблю вас, — ответила я. — Хотя я совсем не Эйлис. А вы, хоть из рода великого сида, но вы, господин, не Аэрандиль. Может быть…

— Нет ничего иного, все повторяется, — глухо сказал он. — Но я клянусь, никто и никогда не причинит тебе зла. Я никому не позволю обидеть или навредить тебе.

— Спасибо, господин, — шепнула я, обнимая его.

— И ты совсем не боишься, что я принесу тебе горе? — спросил эльф. Он сжимал мои руки, которые обнимали его шею, гладил мое лицо.

— Вы уже принёсли. И я вам. Мы оба приносим друг другу боль, и вряд ли это можно было бы изменить. Но… это ведь не значит, что пока… сейчас… мне нельзя быть с вами?

Глава 37

Мы вернулись во дворец на рассвете.

Я сидела в седле, куталась в плащ и смотрела, как из серой утренней мглы вырастают чёрные шпили замка. Они были такими же острыми, как всегда, такими же чужими. Так же рвались к серым низким зимним небесам. Но после лачуги на пепелище, после тишины и снега, они казались мне ещё более давящими. Каждая башня напоминала хищную птицу, застывшую перед атакой.

Эйрнан ехал впереди. Не оборачивался.

Он не сказал ни слова за всю дорогу. А мне и не нужны теперь были его слова. Все, что между нами было — было больше любого слова.

Во дворе нас встретили слуги. Забрали лошадей. Всё как обычно — быстро, без лишних