Поглощающий - Ава Торн

Чья-то рука ударила меня по щеке с такой силой, что на глаза навернулись слёзы, и меня выдернуло обратно на горячий пол, в круг похотливых лиц.

— Так-то лучше, — сказал Тиберий, запуская пальцы в мои проклятые луной волосы. — Мы хотим, чтобы ты присутствовала при этом, жена. Мы хотим, чтобы ты запомнила каждое мгновение.

Так было всегда. Они питались воспоминаниями не меньше, чем самим моментом, получая удовольствие от того, как спустя несколько дней я вздрагивала от резкого звука, как у меня дрожали руки, когда я слышала их шаги в коридорах.

Но в этот раз всё было иначе. Пока Маркус вдавливал моё лицо в мозаичную плитку, пока нож Гая выводил узоры на моей плоти, пока руки, рты и нечто похуже нарушали все мыслимые границы — что-то внутри меня начало меняться.

Боль была здесь, острая и непосредственная, как и всегда. Но под ней шевелилось что-то ещё. Голод, который не принадлежал мне. Ярость со вкусом древних лесов и забытых богов. Когда Гай резанул слишком глубоко и горячая кровь потекла по моей ноге, я поймала себя на мысли не о побеге, а о зубах. О том, каким хрупким казалось его горло. О том, как легко оно разорвётся.

Эта мысль должна была меня ужаснуть. Вместо этого она ледяной песней разлилась по моим венам.

— Она не плачет, — заметил один из незнакомцев, в голосе которого слышалось смутное разочарование. — Обычно к этому моменту они уже плачут.

Тиберий изучал меня своими холодными глазами. Я лежала скрючившись на перемазанной кровью плитке, каждый дюйм моего тела представлял собой симфонию боли, но незнакомец был прав — слёз не было. Лишь этот странный голод, становившийся всё сильнее с каждым ударом сердца.

— Возможно, мы наконец сломали её окончательно, — предположил Маркус, нанося мне последний удар ногой, который пронзил мои рёбра раскалённой добела агонией.

— Нет, — медленно произнёс Тиберий. — Нет, я так не думаю.

Он присел на корточки рядом со мной, вцепившись в мои волосы, чтобы заставить меня поднять голову. В такой близи я могла рассмотреть тонкие морщинки вокруг его глаз, могла почувствовать запах вина в его дыхании, смешанный с чем-то ещё — неужели это страх? Всего лишь след, но безошибочный.

— О чём ты думаешь, жена? — прошептал он. — Что происходит за этими ведьмовскими глазами?

И тогда я улыбнулась. Я ничего не могла с собой поделать. Потому что в этот момент, со вкусом крови во рту и болью, звенящей в каждом нерве, я без тени сомнения знала, что буду делать. Я устала быть добычей. Устала вздрагивать от шагов, ожидать боли, молиться богам, которые либо не существовали, либо которым было просто плевать. Римские боги, языческие боги — какая разница? Никто не ответил на мои молитвы о пощаде, смерти или хотя бы простом сне без кошмаров.

Но, возможно, существовал другой вид молитвы. Возможно, то, что мне было нужно — вовсе не бог, а демон.

Я отчётливо услышала это — зов из леса. Приди ко мне, — шептал он. — Приди и узнай, что значит быть тем, кто пожирает.

Я закрыла глаза и позволила зову омыть меня, словно тёмная вода, заглушая звуки смеха и укусы боли.

Сожри их, — подумала я, пока тени сгущались. — Сожри меня.

Впервые за долгие месяцы, а может и годы, я дала отпор. Я провела ногтями по лицу Тиберия и наблюдала, как на их пути проступают крошечные красные капельки. Он отшатнулся, его лицо исказилось.

— Варварская сука. Теперь она вся ваша, парни.

Руки вцепились крепче, раздвигая мои ноги, в то время как началось истинное ночное развлечение. Но даже позволяя своему разуму сбежать из раскалённой комнаты с её человеческими монстрами, я крепко держалась за эту серебряную нить голода.

Я не была достаточно сильна, чтобы сразиться с ними всеми, чтобы хотя бы по-настоящему ранить их. Но был тот, кто мог это сделать, кто пожрал бы их всех.

И в ответном вое ветра я услышала нечто, что могло быть смехом — но не человеческим смехом. Нечто безумное и тягучее, говорящее о голоде, что был древнее Рима, и о мести, что была острее любого клинка, который только могли вообразить эти смертные монстры.

Тьма окутала меня, холодная и утешительная, пока я клялась себе, что, чего бы это ни стоило, я отомщу. Даже если ценой станет моя жизнь.

Глава 3

Флавия

Я проснулась в ранние утренние часы; моё лицо прилипло к плиточному полу из-за вина и засохшей крови. Этим вечером они много пили и быстро заскучали, оставив меня в состоянии диссоциации задолго до того, как зашла луна.

Маркус и остальные выдохлись рано, но Гай задержался. Новые порезы на моих руках саднили, но после того как я перестала реагировать, он утащил одну из новых рабынь к себе в комнату. Я всё ещё слышала вдалеке её тихий плач.

Я с трудом поднялась на дрожащих ногах и доковыляла до ближайшего окна, распахнув ставни.

Ужасная жара в комнате была прорезана ледяным ночным воздухом, и я посмотрела на полную луну, которая теперь висела прямо над верхушками деревьев. Она была красной. Кровавая луна на Самайн была знаком того, что духи жаждут крови.

Холодный воздух впивался в мои раны, но я была ему рада. Боль означала, что я всё ещё жива, всё ещё способна делать выбор. Кровавая луна тяжело висела над лесом, окрашивая всё в оттенки ржавчины и тени. Когда урожайная луна кровоточит, старые тропы открываются тем, кто осмелится по ним пройти.

Я не взяла с собой ничего, кроме одежды, что была на мне. Из этого путешествия не будет возврата. Но я сбегу. Моя смерть будет принадлежать только мне. Мои босые ноги беззвучно скользили по полу; годы попыток оставаться незаметной научили меня двигаться по этим коридорам подобно дыму.

Восточные ворота виллы охранялись, но стражники изрядно напились, празднуя Самайн на римский манер — с вином и костями, а не с тем должным почтением, которого требовала эта ночь. Я проскользнула мимо них, словно призрак, спрятав свои светлые волосы под украденным плащом.

Озеро раскинулось передо мной, его поверхность превратилась в расплавленную медь под пристальным взглядом кровавой луны. На этот раз я не стала задерживаться на его берегу. Зов исходил из глубины, из самого древнего сердца леса, куда боялись заходить римские дороги. Я обогнула кромку воды, следуя по звериным тропам и прячась в тенях.

Полоса деревьев нависла над головой,