Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга
Он поднял сканер, не глядя. Показатели зашкаливали, стрелки бились об ограничители. Излучение было чудовищным, но... сфокусированным, целенаправленным. Оно не расползалось по цеху, как должно было бы по всем законам магической термодинамики, а концентрировалось в плотном, искажённом поле вокруг кристалла. Поле, в котором правила, судя по всему, диктовал не здравый смысл и не законы физики, а чистая, необузданная, инфантильная воля.
— Это... инкубатор, — тихо, беззвучно прошептала Вера. Она смотрела не на установку, а куда-то сквозь неё, и её глаза были остекленевшими, будто она видела не глазами, а чем-то другим. — Морфий... он говорит. Он говорит, что это инкубатор. Для желания.
Артём с трудом перевёл на неё взгляд. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом свете.
— Для какого желания?
— Не для одного, — её голос был монотонным, как будто она надиктовывала. — Для... идеи желания. Для самого понятия «хочу», лишённого всего. Контекста. Осторожности. Страха. Стыда. Чистого, всепоглощающего, первородного «ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ БЫЛО ПО-МОЕМУ, СЕЙЧАС ЖЕ». Он выращивает не исполнение, а... жажду. Абсолютную. И она будет заразительна.
Слова, сказанные шёпотом, повисли в ледяном, тяжёлом воздухе. Они звучали абсурдно, безумно. Но глядя на эту пульсирующую, больную конструкцию, в них нельзя было не поверить. Это была не магия в привычном понимании. Это было насилие над самой природой хотения.
«Он выращивает его. Как вирус в чашке Петри. Чтобы выпустить в Колодец. В момент, когда все захотят сильнее всего»
, - донёсся голос Морфия. Он звучал хрипло, с трудом, будто каждое слово вытягивали из него клещами, и это причиняло боль.
«И тогда... всё пойдёт по его сценарию. Без фильтров. Без правил. Только «хочу» и «получай». Цепная реакция. Ад из розовых пони, внезапных богатств и разорванных на части соседей, которые захотят одного и того же»
.
— Надо это уничтожить, — прошептал Артём, и его руки сами потянулись к планшету, к интерфейсу дистанционного отключения, к протоколам экстренного вмешательства. — Сейчас. Пока он не активировал это полностью. Пока есть шанс вызвать перегрузку...
— Не торопитесь, коллеги, — раздался спокойный, бархатный, почти ласковый голос из темноты за спиной.
Они оба вздрогнули, резко обернулись, ослеплённые собственным фонарём и светом установки.
Из тени между двумя ржавыми станками, будто материализовавшись из самой тьмы, вышел Кирилл Левин.
Он был одет не в своё дорогое, безупречное пальто, как в прошлый раз, а в практичный тёмный комбинезон, похожий на рабочую одежду сварщика или лаборанта, только сшитый из дорогой, матовой ткани. На руках — тонкие кожаные перчатки без пальцев. Лицо его, освещённое теперь мерцанием его же творения, казалось почти классически красивым, скульптурным, если бы не глаза. Глаза цвета холодного янтаря, в которых не было ни злобы, ни фанатичного безумия. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность в своей правоте. И живое, почти научное любопытство к ним, как к интересным подопытным.
— Я рад, что вы приняли приглашение, — сказал он, делая несколько неторопливых шагов вперёд. Он не приближался угрожающе, не делал резких движений. Скорее, как хозяин роскошного, но опасного сада, встречающий незваных, но долгожданных гостей. — И особенно рад, что вы вдвоём. Я рассчитывал только на инженера Каменева, но присутствие журналистки Поляковой... это приятный бонус. Ваш фамильяр, кстати, уникальный экземпляр. Настоящая редкость — спонтанная кристаллизация разочарования. Живой памятник тому, что происходит, когда ИИЖ говорит «нет».
Морфий на шее Веры съёжился в крошечный, твёрдый, холодный шарик, словно пытаясь стать невидимым, раствориться. Он не шевелился и не издавал ни звука.
— Левин, — выдавил из себя Артём. Он инстинктивно встал чуть впереди Веры, блокируя её собой, хотя понимал всю условность этого жеста. Его рука медленно потянулась к пряжке ремня, палец нащупал шероховатую кнопку активации. — Ваша деятельность нарушает шесть статей Кодекса магической безопасности и представляет прямую угрозу стабильности городского эфирного поля. Вы должны немедленно прекратить...
— О, пожалуйста, не надо, — Кирилл махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой, но безвредной мухи. — Мы прекрасно знаем, что ваш Кодекс — это фикция. Красивая обёртка для системы подавления. Оправдание для того, чтобы кастрировать человеческие мечты, подрезать им крылья ещё до взлёта. Вы же видите? — он мягким, почти любовным жестом кивнул в сторону пульсирующей установки. — Видите, на что способна настоящая, неогранённая магия, когда ей не мешают ваши фильтры и согласования?
— Это не магия! — выкрикнула Вера из-за спины Артёма. Её голос дрожал, но не от страха, а от ярости, чистой и горячей. — Это... уродство! Ты берёшь самое тёмное, самое эгоистичное, самое инфантильное, что есть в людях, и лелеешь это, как ребёнка! Ты не освобождаешь, ты заражаешь!
— Я беру самое искреннее, — поправил её Кирилл, и его голос оставался спокойным, лекторским, будто он объяснял простую истину упрямым студентам. — Страх, злость, тоска, жажда власти, жажда любви, боль одиночества — это и есть двигатель. Это чистое топливо. Ваш Институт учит людей подавлять это. Стыдиться. Приглушать. А я говорю: обнимите это. Признайте. Возьмите в полные руки. И тогда... - он широко, театрально раскинул руки, и тени от его фигуры, гигантские, искажённые, заплясали на стенах цеха, как демоны, — тогда вы станете творцами своей реальности. Богами. Пусть на мгновение. Пусть ценой хаоса вокруг. Но это будет ваш хаос. Ваше, а не навязанное свыше, творение.
— Ценой жизней и рассудка других? — холодно, отчётливо спросил Артём, отсекая эмоции. Его палец уже лежал на кнопке, готовый к нажатию. — Ценой того, что слепое, буквальное желание одного сломает жизнь десятку других? Как с Алёной? Как с теми, чьи искажённые портреты сегодня раздавали на площади, как конфетти из кошмара?
— Алёна? — Кирилл нахмурился, как бы с усилием вспоминая. — Ах, да, милая девушка с навязчивым поклонником. Она получила то, что хотела. Внимание. Полное, тотальное, безраздельное. А то, что она не подумала о последствиях, о цене... Разве это моя вина? Я всего лишь честный исполнитель. В отличие от вас. — Он посмотрел прямо на Артёма, и в его взгляде, таком спокойном, вспыхнул холодный, безжалостный огонь презрения. — Вы берёте чужую мечту, такую хрупкую, такую яркую, такую полную жизни, и пропускаете её через свои фильтры, свои протоколы, свои комитеты по этике. И на выходе получается серая, безопасная кашица, которую уже
