Навязанная жена Императора драконов - Елена Байм

Где ты был⁈ Папа…

Мужчина удивленно и слегка растерянно посмотрел на Алекса, а затем перевел взгляд на меня.

— Приветствую вас, ваше величество. Алекс сообщил, что меня ждет важный гость по очень срочному делу. Но, признаюсь, я немного растерян и даже представить не могу, зачем вам я понадобился. Что-то случилось? С его величеством?

Я стояла напротив, во все глаза смотря на него, и не в силах заставить себя произнести речь.

Неожиданно на выручку пришел Алекс. Он взял со стола родовой перстень и снова поднес к моему лбу, никак не комментируя и не объясняя.

Камень засветился, а меня охватила дрожь. Вот сейчас все выяснится, знал он обо мне или нет…

— Ничего не понимаю… — прошептал граф и вопросительно посмотрел на сына.

— Мы подозреваем, что ее величество — дочь Руби Вейз. — ответил Алекс, не сводя с отца глаз.

Отец Алекса повернулся ко мне. Подошел ближе, всматриваясь в черты. И неожиданно прошептал, убирая выбившийся локон с моей щеки.

— Такая же красивая, как мать.

А затем нахмурился, словно что-то прикидывая в голове, и внезапно побледнел, как белое полотно.

— Не может быть…

Он схватился за сердце и начал оседать на пол.

— Отец! — крикнул Алекс, и бросился к нему.

А я стояла, не зная, что делать и куда бежать за подмогой.

— Вввсе хорррошо. Я в поррядке. — заикающимся голосом произнес граф, а из его глаз покатились слезы.

— Неужели⁈ Ты моя дочь⁈

Я молчала, не зная, что и сказать. А граф сидел в кресле, поддерживаемый Алексом, не сводя с меня изумленных глаз. И, наконец прошептал, нарушая тишину комнаты:

— Доченька… моя доченька…

54. Первые эмоции

— Доченька… — шепотом произнес граф, и та стена, что я так тщательно выстраивала тридцать лет, рухнула…

Я смотрела на него, изучая каждую черточку, каждую морщинку, пронзительный взгляд, и понимала, что мои губы дрожат, а ноги предательски стали ватными и больше не держат.

Заметив мою мертвенную бледность и видимо шатающийся вид, брат заметался между мной и отцом, и успел подхватить, когда я пошатнулась и чуть было не упала.

— Ваше величество! — на выдохе выкрикнул он, одной рукой держа меня, а второй пытаясь налить в стакан холодной воды из графина.

Открыла было рот, чтобы поблагодарить, но слова застряли глубоко, а из горла вырвался лишь надсадный хрип.

Я задрожала. Слезы хлынули из моих глаз, обжигая щеки и предавая меня, мой железный принцип…

Когда я плакала последний раз?

Я и не помнила… Вернее помнила тот день, когда на школьном дворе ко мне прицепились две взрослых девчонки, смеясь над моей старой, в паре мест штопанной одежде и круглых очках, а затем, видя, что вокруг собираются зрители, подошли и стали задираться, норовя толкнуть и искупать меня в грязной луже.

Силы были не равны. Я была младше на пару лет, но их не смущало. Громко смеясь, насмехаясь над моим внешним видом, они изловчились и им удалось меня уронить на одно колено.

Его саднило, но сильнее саднило сердце. От несправедливости. От насмешек. От того, что никто за меня не заступился, не видя выгоды от общения с сиротой. Про дружбу и речи не шло.

И в этот момент накатившего отчаяния и глубокой обиды, я услышала девчачий голос за моей спиной:

— Она безотцовщина! Лупи ее! За нее некому заступиться!

И вот тогда внутри что-то дрогнуло. А может — сломалось. Навсегда.

Я прикусила губу, вытерла тыльной стороной ладони набежавшие слезы, и зареклась, никогда, никогда не сдаваться, биться до последнего, за себя. Не надеясь ни на кого, рассчитывая лишь на свои силы!

Я сжала кулаки. Подняла глаза и посмотрела на своих обидчиц.

Видимо в моем взгляде что-то изменилось, потому что они смутились и отошли на шаг, растерянно переглядываясь и с опаской посматривая в мою сторону.

Я медленно поднялась на ноги и хриплым голосом произнесла:

— Еще раз тронете! Пожалеете!

Они зашептались. Но трогать не стали. Торопливо подняли свои сумки с земли и отошли. Оглядываясь всю дорогу, пока не скрылись из вида. Зрители тоже начали расходиться. Молча.

А я стояла одна, потирая ушибленную ногу и смотрела вдаль. Прощаясь, навсегда с мечтами, глупыми надеждами и безуспешными попытками разыскать отца и мать. Попытками разобраться, почему меня бросили, верой в то, что они раскаялись и горько жалеют.

Тогда я дала себе слово — забыть про них и не вспоминать. У меня есть только я. Сама. Одна.

И с тех пор я не плакала. Никогда. Даже если хотелось. Сильно — сильно. Их просто не было.

За это на работе за глаза меня называла Лара — железные нервы. Но правильнее было не так. По другому. Лариса — железное сердце.

И вот сейчас, стоило моему родному отцу ласково произнести — «доченька», и моя броня треснула, открывая такое ранимое и истосковавшееся по любви и теплу горячее сердце.

— Папа… — произнесла я, прислушиваясь к этому столь непривычному в моих устах слову.

Я видела, как задрожали у графа руки, и он вновь схватился за сердце.

Алекс бросил на меня умоляющий взгляд. И я его поняла.

Кивнула, оперлась на угол стола и залпом выпила стакан с прохладной водой. Пульс ускорился, а сердце билось так гулко, что отдавалось в висках.

Тем временем брат (тоже совершенно непривычное для меня слово), подбежал к отцу и начал суетиться вокруг него, пытаясь активировать артефакт связи и вызвать лекаря.

Но граф отмахнулся, попросил его отойти, чтобы не перекрывать обзор на меня. И улыбнулся. Превозмогая боль, сквозь силу.

— Подойди… прошу… позволь мне тебя обнять… сам я что-то совсем расклеился. — дракон пытался придать голосу легкости, но я видела, как он страдает.

Он также, как и я, был лишен части себя, своей семьи, и это невозможно было подделать.

Глядя на него, я поняла — он ничего не знал. И все обиды, злость, досада и горечь, мгновенно рассыпались, обнажая сердце.

Я сделала шаг навстречу. Хотя хотелось бежать.

И вдруг я отчаянно захотела сказать отцу все то, что прятала в глубине себя.

— Я так долго тебя ждала…папа… — сказала в ответ, и улыбнулась.

У графа потекли слезы.

Он попытался встать. Алекс подхватил его под локоть, а мой отец словно ничего не замечал вокруг. Смотрел лишь