Мой клинок, твоя спина - К. М. Моронова

Боль была ошеломляющей, когда они впервые обратили действие пилюль смерти вспять, но после первого шока я принял её. Я считал это наказанием за все мои проступки. За всё, что я сделал Эмери и что было до неё.

Но теперь, когда приходится притворяться, что мне больно, я лишь ещё глубже ухожу в себя.

Что они с ней сделали? Грег, её собственный отец, не стал бы причинять ей вред, правда?

Моя голова безвольно свисает, а кровь струится с губ. Плечи уже не болят, но я знаю, что они горят огнём от того, что меня держат на цепях, запястья стёрты в кровь от металла, впивающегося в кожу. Не осталось и тени того образа силы, который я когда-либо мог из себя изобразить.

Я сломлен, больше, чем мог себе представить, если уж быть честным. И я ненавижу то, что ей пришлось видеть меня таким.

— Ты упрямый человек, — бормочет под нос охранник, бьющий меня дубинкой по спине. Не уверен, что Грег это слышит — иначе он, наверное, упрятал бы его в камеру.

Сегодня у него особенно скверное настроение. Могу лишь предположить, что это как-то связано с его дочерью.

Ещё один удар обрушивается на рёбра. Я хватаю ртом воздух, хруст костей заставляет всё тело судорожно содрогнуться. Выглядит убедительно, будто я чувствую боль, потому что моё тело так бурно реагирует на раздражитель.

Но я на пределе, и действие пилюль скоро закончится.

Я с хрипом выплёвываю ещё крови и стону, когда ноги наконец подкашиваются, добавляя давления на запястья и плечи, прикованные к потолку.

Грег поднимает руку. Охранник позади останавливается и подставляет стул мне под спину. Он осторожно направляет меня, давая передышку.

Челюсть безвольно дрожит, а конечности почти бесполезны от чистейшего изнеможения.

Принуждение стоять днями — жестокий приём. Всего час-два перерыва только после того, как я падаю. Избиения. Психологическое давление. Кормят лишь объедками и грязной водой.

Единственное, чего он ещё не пробовал, это…

— Ты самый волевой человек из всех, кого я встречал, Мори. — Он обходит меня сзади, волоча трость по полу, как всегда делает. Это запускает реакцию моего тела — точно так же, как животное учится бояться определённых звуков, связанных с плохими стимулами, мои мышцы непроизвольно напрягаются в ожидании удара тростью по голове или лодыжкам.

Я не отвечаю. Не делал этого с самого начала.

Он возвращается вперёд, не ударив меня. Кончик трости упирается мне в подбородок, когда Грег приподнимает мою голову и заставляет смотреть ему в глаза. Надеюсь, он не видит той полнейшей пустоты, что разрослась в моей душе, но тьма, мерцающая в его взгляде, говорит, что он видит меня насквозь.

— Мне не хочется терять моего дорогого палача, но ты не оставляешь мне выбора, не так ли? — Мои глаза слегка расширяются от его слов, и он усмехается; в его взгляде пляшут порочность и греховные намерения. Он подносит телефон к уху и бормочет: — Тащите её сюда.

При мысли увидеть Эм после всех этих дней неотступного беспокойства по жилам пробегает глупый, лихорадочный порыв нетерпения. Но та ниточка жажды узнать, что с ней всё в порядке, разбивается вдребезги в тот момент, когда Рид втаскивает её внутрь.

Прекрасные розовые волосы Эмери взлохмачены и неровно, неаккуратно обрезаны по плечи. Полосы красного окрасили отдельные пряди темнее остальных. Колени у неё в синяках, а руки в таких же кровоподтёках, как и мои.

Никакие слова не смогут описать боль, которую испытывают мои кости при виде её в таком состоянии — боль сильнее всего, что со мной уже делали. Ноющая тяжесть, расползающаяся по груди, застилает слёзами зрение, а ненависть, незнакомая мне доселе, захватывает то, что во мне осталось.

Рид бросает её на пол передо мной, всего в паре шагов, но я не могу обнять её так, как нужно мне. Так, как она отчаянно нуждается в утешении и заботе.

— Эмери! — Мой крик хриплый и грубый, пронзающая боль разливается по горлу. — Что вы с ней сделали?! — Я кричу и рвусь против цепей, но тщетно.

Она так близко, лежит слишком неподвижно.

Я яростно трясу головой и сверлю взглядом её отца. Я, чёрт возьми, убью его. Как он мог совершить нечто столь гнусное по отношению к ней?

Грег подходит к дочери и тычет ей в спину тростью.

— Эмери доказала, что больше не представляет для меня ценности. Если она готова предать родного отца, который пытался спасти её от этой долбанутой организации, значит, она бесполезна. Ей даже не стоит быть Мавестелли.

Его слова пусты и лишены любви. Я скриплю зубами, глядя на дьявола.

— Настоящий монстр во всём этом — ты, — плюю я в него.

— Всё просто, Мори. Просто скажи мне, что заставило капитана Бриджера и генерала Нолана пойти на мою империю. Скажи, что им было нужно от моего палача, из всех преступников, которых они могли выбрать, и я позволю тебе умереть безболезненно. — Его губы изгибаются на концах, словно у змеи.

Я кипячусь от ярости, пытаясь испепелить его одним лишь взглядом.

— Не в настроении? — Он щёлкает пальцами. Рид и второй охранник берут Эмери под руки и поднимают, пока наши головы не оказываются на одном уровне.

Её глаза едва приоткрыты, но каким-то образом находят меня, похищая последние остатки моей истерзанной души. Одна лишь мука живёт в её взгляде, страдание — в том, как сдвигаются её брови при виде меня, как сдвигаются мои при виде её.

Лицо Эмери в ссадинах, исхудалое. Она болезненно морщится, когда Рид обхватывает её горло рукой. И внезапно мысль, которая раньше не приходила мне в голову, вытесняет каждую молекулу воздуха, оставшуюся в моих усталых лёгких.

Она чувствует всё. Он же не…

— У тебя десять секунд. — Грег с пафосом поднимает часы и начинает обратный отсчёт. Рука Рида сжимает сильнее, и тело Эмери начинает реагировать на нехватку кислорода. Она слабо дёргается, затем обмякает, глядя на меня сквозь слёзы.

Я — ничто без неё. Она — каждая часть меня, что я когда-то потерял. Каждый цветок на моём поле смерти.

— Нолан хотел её, потому что знал, что ты отомстишь, чтобы вернуть её. Это была единственная зацепка, которая им была нужна, чтобы получить одобрение от