Я тебя не хочу - Елена Тодорова

Не хочу я в этом копаться. Довольно.

Два протяжных вдоха. Чей-то задушенный, словно потусторонний, стон. И я медленно погружаюсь в забытие.

Блуждаю в астрале, как у себя дома. Привык к этим странным сновидениям. В какой-то мере даже рад возвращению. Иду во тьме, двигаясь на самый громкий звук. Изначально кажется, что грохочет барабанный бой. Но как только вдыхаемый мной воздух наполняет запах свежей пеньки и машинного масла, я понимаю, что это шум производственных станков.

В запыленное окно просторного кабинета ударяет яркий луч катящегося к закату солнца. Постепенно картинка приобретает ясность. И я обнаруживаю себя за огромным письменным столом.

— Девять, восемь, ноль… Девятьсот восемьдесят!

Это число в графе «Рабочая сила» оставляет моя рука. А озвучивает его сидящий напротив меня ребенок — девочка. На глаз никогда бы не определил, сколько ей лет. Но я откуда-то знаю, что ей четыре года. Как и то, что в прошлом месяце у нее был день рождения. В мае. Девятнадцатого.

По позвоночнику шпарит жар. Разбившись на пояснице, он охватывает низ корпуса и стремительно движется вверх. Всплески такие, будто волны разбиваются о бетонный пирс.

— Зачем тебе столько цифр, папочка?

Спрашивая это, Авелия водит пальчиком по графам производственного плана, но смотрит при этом мне в глаза.

Сердце сжимается с такой силой, будто кто-то целенаправленно рукой стиснул. А я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чувствую, будто реально на своем месте. Будто уже много лет управляю канатным предприятием. Будто этот ребенок в самом деле мой.

— От этих цифр зависит работа нашего предприятия, а вместе с тем жизни почти тысячи человек.

Авелия забавно хмурит бровки. Какое-то удивительное чувство, распирая грудь, заставляет меня рассмеяться. Но понимая, как важно общаться с ребенком на равных, я сохраняю серьезный вид.

— Ты уже такое писал, — заявляет дочь, доставая откуда-то из-под стола деревяную фигурку АНТ-40. Прочесав самолетом по всем бумагам, со знанием дела добавляет: — Я видела.

— Писал, милая, — подтверждаю с улыбкой. — Я делаю эти расчеты перед каждым новым кварталом.

— Что такое квартал?

— Это период в три месяца. Так как в году их двенадцать, имеем четыре четверти по три месяца. Понимаешь?

Авелия кивает.

— Четыре раза по три месяца? Три и три, и три, и три. Все вместе будет двенадцать!

— Умница.

— Нам нужны сырье, машины, энергия и люди, верно?

— Верно, Ави.

— Но раз ты в прошлом квартале все посчитал, зачем снова считаешь?

— Затем, что каждый квартал мы увеличиваем производство на пятнадцать процентов. Чтобы достигнуть нужных результатов, я рассчитываю свежие значения по количеству необходимых ресурсов.

Малышка задумывается совсем ненадолго. После чего кивает и, очевидно, потеряв интерес к теме, спрыгивает со стула на пол.

— Папа! Папа! — выкрикивает с заразительным энтузиазмом, оббегая письменный стол, чтобы взять меня за руку. — Пойдем скорее к людям!

Я поднимаюсь и подхватываю Авелию на руки. Прижимаю к груди с неведанной мне ранее любовью и невыразимой тоской, которая точит душу подобно кислоте. С гордостью несу дочку в цех, где с гулом сотен машин скручиваются не просто канаты, а плетется история.

Между станками, контролируя ровность и натяжение нитей, снуют простые рабочие — суровые и порядком уставшие. Но при виде нас с Авелией все, как один, улыбаются.

— Я вот не перестаю удивляться, девочки… — доносится до меня шепот, который каким-то странным образом перебивает шум машин. — Как же надо любить ребенка, чтобы с малых лет таскать ее за собой везде, куда бы сам ни пошел!

— И не просто таскать… Рассказывать обо всем, что знаешь! Учить!

— Девчушка рассуждает как взрослая!

— Да, умненькая. И все благодаря отцу!

— А помните, как люди злословили, что Альфия Назировна не смогла родить хозяину сына? Глупцы!

Подскакиваю среди ночи. Виски разрывает. Да и в остальных частях тела еще таится глухая боль. Пытаясь вдохнуть достаточное количество воздуха, задыхаюсь. Тяжело идет. В груди будто какая-то спица застряла. С дико колотящимся сердцем встаю с кровати и срываюсь в путь.

Улица. Сад. Дом прислуги. Крадусь в потемках.

Тихо отворяю дверь в комнату Лии. Так же аккуратно, несмотря на слабость в руках, прислоняю и закрываю изнутри на ключ. Лишь поймав в фокус спящую Фиалку, совершаю требуемый организмом глоток кислорода. Когда с облегчением выдыхаю, девчонка открывает глаза.

— Ты пришел... — протягивает она сонно.

Не уверен, что заслуживаю столь спокойную реакцию. Есть вероятность, что все это происходит в мороке ее сна. Но, блядь… Я в таком отчаянии, что готов воспользоваться абсолютно любой возможностью.

Скидываю одежду и быстро забираюсь под одеяло.

Глаза Лии расширяются, когда со стоном прижимаю ее к себе.

— Прости… Не ори… Я псих… Виноват… Прости… — тарабаню я сбивчивым шепотом. — Я здесь… — сглатываю с таким трудом, словно мне не ебучую гордость проглотить пришлось, а булыжник. — Я здесь, потому что не могу без тебя.

Фиалка едва заметно кивает. А может, и не кивает вовсе… Блядь… Блядь… Я не знаю.

Она просто закрывает глаза.

— Давай спать, — шелестит сухо и, ныряя мне под подбородок, прижимается крепче.

Я напрягаюсь, зажмуриваюсь и испускаю последний тяжелый вздох. Только после этого по моему телу вместе с теплом растекается исцеляющая благодать.

54

…сила, которая будет существовать вечность.

Амелия Шмидт

Снова эта песня. Когда ее слышу, на коже проступают мурашки. Мозг зудит, так хочу ее вспомнить. Но все, что я способна воспроизвести — мелодичное мурлыканье. Нечто подобное делает и Альфия, вытягивая ритм без слов, на одних лишь гласных звуках.

— Да, Боже мой… Что же это?.. — шепчу, пытаясь справиться с назойливыми, но неразборчивыми мыслями.

Сощурившись, всматриваюсь в надпись на наклейке вращающейся на диске патефона пластинки. Но шрифт слишком мелкий, а я стою далеко.

Опасаюсь подойти ближе, дабы не быть замеченной.

Не хочу мешать Альфии. Или, не приведи Господь, напугать ее.

Однако совсем скоро любопытство все же побеждает здравый смысл. Шумно выдохнув, я решительно бросаюсь к патефону.

Женщина отрывается от вышивки. Вскидывая взгляд, смотрит прямо на меня. Наши глаза одновременно расширяются: мои — в страхе, а ее — в удивлении.

Едва я открываю рот, чтобы принести свои извинения и объяснить свое присутствие, происходит нечто абсолютно странное — пространство плывет, и вдруг я, качнувшись всего разок, практически безболезненно оказываюсь в теле прекрасной Альфии.

Пяльцы с вышивкой со звоном падают на пол.

— О, черт… — шепчу я, глядя на