Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Она еще не знала, кто придет. Что скажет. Что потребует.

Но теперь она ждала.

И в этом ожидании было не только напряжение — но и жизнь.

А вот дети уснули рано. Вивиан свернулась клубочком, как котенок, прижав к себе обрывок шерстяного платка. Лоретта — на боку, с рукой, брошенной поверх сестры, как будто охраняла ее даже во сне.

Анжела сидела рядом, на полу, и гладила уголок одеяла, пока пальцы не онемели. Комната была темна, только уличный свет фонарей едва пробивался сквозь занавеску.

Она слышала, как где-то внизу захлопнулась дверь, как кто-то пел пьяную серенаду, а потом залаяла собака. Обычный шум ночной Малберри-стрит. Но внутри нее все было слишком тихо. Как будто ее сердце замерло, слушая, как дышат девочки.

Вивиан всхлипнула во сне и что-то пробормотала — неразборчиво, но на лице отразился испуг. Анжела тут же наклонилась, коснулась щекой ее лба.

— Тсс… Я здесь. Мамочка рядом. Все хорошо, моя amore…

Лоретта повернулась и открыла глаза — синие, как зимнее небо. Несколько секунд девочка просто смотрела на нее. Потом прошептала:

— Мы сегодня опять не ужинали?

Анжела замерла. Не от вопроса — от того, как он был задан: без укора. Без обиды. Просто как факт, как «сегодня снег» или «мне холодно». Ей захотелось исчезнуть. Раствориться. — Завтра, — сказала она. — Завтра будет ужин. И хлеб. И яблоки. Обещаю. Лоретта кивнула. Словно поверила. Или просто устала спорить. И снова уснула.

Анжела долго сидела в темноте, прислонившись спиной к стене, закрыв лицо руками.«Я не позволю им голодать. Не позволю бояться. Никогда».

Если ради этого придется предать все, чем она была… пусть. Лишь бы они не забыли, что такое тепло. Что такое мама, которая держит слово.

* * *

Прошло чуть больше недели с того письма от Лауры. Анжела перечитывала его каждую ночь, будто в нем было зашифровано больше, чем просто обещание помощи.

Во время очередной короткой вылазки на улице Анжела услышала неожиданное:

— …вы не хотите к нам на воскресный ужин? Просто немного пасты. Вы ведь все еще любите пасту с анчоусами?

Анжела подняла глаза. В окне была синьора Бьянки — пожилая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, которая знала всех на этой улице. Раньше она громко сплетничала, теперь говорила тише. Но глаза остались те же — проницательные, внимательные, чужие.

— Спасибо, синьора, но мы уже поели, — вежливо отклонила Анжела, и синьора Бьянки сразу кивнула, будто ответа и не ждала.

Путь до лавки был коротким. Лоретта шла, чуть покачиваясь, в потертом пальто, переданном от дочки соседей. На руках — перешитые варежки с обрезанными пальцами, чтобы можно было держаться. На углу пахло свежим хлебом. Но не для них.

Анжела остановилась у лавки, посмотрела на цены. На руках были всего тридцать центов. Достаточно для лука, двух картофелин и черствого ломтя хлеба. Она это и купила — не торгуясь.

Ближе к вечеру, когда девочки наконец задремали, в дверь осторожно постучали. Не властно — тихо, два коротких удара, будто стучался не человек, а тень.

Она открыла, не спрашивая, кто. На пороге стояла девочка лет десяти — босоногая, с обветренным лицом и запачканными коленками.

— Синьора Россо? — спросила она, почти шепотом. — Мне велели передать.

Она протянула скомканный кусочек бумаги, вырванный, кажется, из школьной тетради, и тут же убежала, будто испугалась.

Анжела взяла бумагу, почувствовав, как пальцы вдруг стали горячими. Записка пахла солью. И чуть-чуть — дымом.

На клочке было всего несколько слов, написанных неразборчиво, торопливо:

«Фонтан в Колумбус-парке. Суббота. Ровно в полдень. Придет человек от нас. Не опаздывай.»

Бумага дрожала в ее пальцах. Анжела стояла посреди кухни, чувствуя, как внутри сжимается что-то тугое, как натянутая нить.

Встреча назначена. Решение уже где-то рядом. И обратного пути, кажется, не планировалось.

Глава 4. Человек в черном пальто

Ньй-Йорк, Колумбус-парк. Май 1923 года

Полдень оказался жарким. Неуместно жарким для мая — будто город лихорадило. Воздух дрожал над тротуарами, и Нью-Йорк исподтишка прятал что-то в пульсирующем мареве. Пахло цветущими каштанами, железом и гарью, что тянулось со стороны доков. Анжела стояла у фонтана, скрестив руки на груди, словно это могло защитить. Вокруг играли дети, на лавках дремали старики, и лишь она смотрелась чужой в этом субботнем безмятежии. Ее платье темнело от пота в подмышках и на спине, каблуки прилипали к плитке, но она не двигалась. Не имела права.

Она услышала его шаги раньше, чем увидела его самого. Тяжелые, четкие, неспешные.

Мужчина появился из тени платанов, как будто шагнул с другого этажа реальности. Несмотря на жару, он был в черном пальто, скроенном точно по фигуре. Высок, плечист, с ледяной сдержанностью в движениях — как вызов жаре, как знак, что он не склоняется даже перед погодой. На нем были кожаные перчатки и безупречно отполированные туфли. На солнце они едва заметно сверкнули. Воздух вокруг него почти не дрожал от зноя, словно тень от него была холоднее, чем вся остальная жара. Его лицо — резкое, словно вырублено из мрамора, но не холодного, а темного, как обсидиан, — невозможно было прочитать, но взгляд — темный, пронзительный — сразу нашел ее. Когда он появился, все вокруг будто на миг притихло.

Он не улыбался. Он изучал. И Анжела почувствовала, как ей вдруг стало зябко, хотя щеки горели.

— Синьора Россо? — Голос низкий, с легкой хрипотцой, будто обожженный виски. Он звучал глубоко и ровно, без малейших колебаний.

Она кивнула. Он посмотрел на нее долгим взглядом, будто оценивая не только внешность, но и все, что она пережила. Или — все, что она могла бы собой представлять.

— Меня зовут Данте Карезе. — Он говорил неторопливо, почти лениво, как человек, привыкший к тому, что его слушают. — Я пришел не угрожать. И не спасать. Я пришел предложить выбор.

Анжела чуть вскинула подбородок. Она не боялась смотреть в глаза, хотя внутри все сжалось:

— Тогда говорите.

Он на секунду посмотрел на ее руки — тонкие запястья, стиснутые пальцы, — потом кивнул в сторону скамьи. — Мы не будем стоять на солнце. Даже дьявол знает, когда нужно присесть.

Он сказал это без тени иронии. И все же она уловила ее — иронию, направленную, скорее, на самого себя. На мгновение уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Почти.

Они сели. Данте не снимал перчаток.