Внимание, разряд - Александра Сергеевна Седова

Когда мне предложили уйти в краевую больницу на должность врача-терапевта, я отказалась.

Потому что уже подсела. Потому что во всём этом есть определённая романтика, эксклюзивный кайф. Если подсел — сложно соскочить. Поэтому люди продолжают работать на скорой, несмотря на мизерную зарплату и опасность. Такая работа — по любви.

Машина трогается. Впереди — очередной адрес, очередная жизнь, которую нужно успеть.

— Давление? Пульс? Сатурация? — начинаю перечислять, чтобы ввести Санька в рабочий ритм. — Ты отвечаешь за мониторинг. Если что-то не так — сразу говоришь. Никаких «кажется» или «может быть». Только цифры.

Саня кивает, сглотнув. Берёт пульсоксиметр, начинает настраивать.

— Сань, не забудь: сначала — ABC (airway, breathing, circulation), потом — всё остальное. Понял?

Он снова кивает, на этот раз увереннее.

— Понял.

Глава 2

Рита

— Женщина, успокойтесь! — строго повысив голос, пытаюсь усмирить дочь пациентки. Та только мешает: тараторит без остановки, паникует, каждое моё действие комментирует, добавляя: «А вот Ганьшина в программе говорила…», — ссылаясь на телепередачу, созданную псевдодоктором Ганьшиной Ириной. Эту актрису и шоуменшу уже все врачи ненавидят. Мало людям интернета? Любую болячку гуглят, сами себе диагнозы ставят, сами анализы сдают, сами расшифровывают, а потом скорую вызывают, потому что с какого-то хера их лечение не помогает. Так ещё и эта Ганьшина со своими советами о здоровье…

— А вы почему до сих пор на аппендицит не проверили?! — суетится дочь пациентки. — Ганьшина говорила, что при аппендиците такие боли бывают!

Как жаль, что врачам запрещено бить людей. Я бы ей всыпала пару раз — просто чтобы отрубилась хотя бы на пару минут и не мешала.

Лучшее, что могут сделать родственники пострадавших, — это отойти в сторону и не мешать врачам делать свою работу. Трезво и чётко отвечать на вопросы, если врач задаёт, — и всё. Вы вызвали помощь — дальше моя ответственность.

— Саш, что по приборам? — игнорирую надоедливое гудение истерички.

— Остановка, — сообщает фельдшер, вытянув ленту ЭКГ.

— Как остановка?! Делайте же что-то! Что вы стоите?! — орёт женщина. — Спасите мою маму! Вы же врачи! Вы клятву давали!

В нашу клятву не входило воскрешать умерших, но мы пытаемся.

Действую по алгоритму сердечно-лёгочной реанимации (СЛР). Саня на подхвате: теряется немного, руки дрожат, но выполняет всё, что говорю. Проводим закрытый массаж сердца, обеспечиваем проходимость дыхательных путей, подключаем аппарат ИВЛ, вводим адреналин по протоколу.

Не помогает.

Ещё раз.

Всё без толку.

Фиксирую время смерти, смотрю на Санька. Парниша еле живой, ещё не верит, что люди вот так просто умирают.

А ведь не просто, Сань. Судя по словам дочери пациентки, её маме стало плохо ещё ночью. Но вместо того чтобы вызвать скорую, она дала ей таблетку от давления, как учила Ганьшина. Потом делала массаж и поила сердечным чаем. А теперь с пеной у рта обвиняет меня в том, что я не всесильна и не могу вернуть её маму с того света.

Меня тоже потряхивает. Не люблю такие моменты. До жути не люблю. Это всегда тяжело, всегда чревато разбирательствами, проверками и бумажной волокитой. Но главное даже не это. А то, что я не смогла. Мы, врачи, хоть и понимаем, что не боги, но всё же всегда в глубине души надеемся на свои силы и чудо.

В этой ситуации мне больше всех жалко Саньку. Первый выезд — и летальный исход. Первый выезд, как первый секс, не забывается.

Я свой точно никогда не забуду. Тоже было «весело»: попали на пьянку с ножевым ранением, где убийца сам вызвал скорую, а потом угрожал нам окровавленным ножом, чтобы мы воскресили его товарища, потому что он не хочет в тюрьму.

Оставляем женщину ждать специальную машину для транспортировки трупов.

Спускаемся на улицу, выходим из подъезда. Санек закуривает сигарету, стеклянными глазами смотрит под ноги. Молчит.

— Сань, это жизнь, — хлопаю его по плечу.

— Мы могли её спасти? — с надеждой на отрицательный ответ. Иначе загрызёт себя чувством вины до смерти.

— Комиссия разберётся, — отвечаю. Проверки не избежать в любом случае.

— Но ты сделал всё, что от тебя зависело, — насильно вбиваю в его молодую голову. — Я — врач, ты должен был следовать указаниям, и ты хорошо с этим справился.

Даже если впоследствии окажется, что я была неправа и что-то сделала не так, это будет на моей совести. Не хочу, чтобы парнишка винил себя.

— Ты так просто об этом говоришь! — психует фельдшер. — Человек умер! А ты как машина: о комиссии, об алгоритмах…

— Сань, если я буду страдать сейчас и убиваться, как ты, то мы не успеем к следующему пациенту. Запомни: на работе — действуем. Дома — думаем и переживаем.

Вижу в его глазах разочарование — в себе, во мне, в профессии. Переубеждать и что-то доказывать бессмысленно. Каждый через это проходит. И каждый делает выводы. Кто-то наконец понимает, что работа на скорой — не для него. А кто-то, наоборот, понимает, что это часть профессии, и становится сильнее.

Только садимся в машину — Антон по нашим лицам всё понимает. Молча заводит «карету», трогается со двора. Поджав губы, смотрит на Саньку. Переживает за пацана. И за меня. И за родственников пациентки. Сколько бы лет ты ни работал на скорой, всегда сложно при встрече со смертью.

И каждый справляется с этим по-своему. Кто-то бухает после дежурства. Кто-то ходит к психологу. Кто-то находит утешение в близких людях. А я… Меня спасает секс.

Не успеваем отъехать от дома, как поступает новый вызов: «Мужчина, с множественными ножевыми ранениями, без сознания, на автобусной остановке».

Приезжаем быстро. Через пару минут подтягивается полиция. Опрашивают прохожих, отгоняют от раненого зевак.

С полицией я чувствую себя увереннее. Искренне считаю, что на все вызовы вместе с бригадой должен ездить хотя бы один сотрудник правоохранительных органов с оружием.

Осматриваю пациента: разрезаю пропитанный кровью свитер, исследую ранения. Крови много, толком ничего не видно. Пульс есть — слабый, но есть. Оцениваю степень кровопотери, проверяю проходимость дыхательных путей, фиксирую уровень сознания по шкале Глазго.

Грузим его в карету на носилках. Парень в полицейской форме помогает закатить носилки в машину, улыбается мне.

Ничего такой, симпатичный.

— Куда повезёте? — спрашивает, обдавая меня облаком пара изо рта.

— В хирургию на Уткинской, — отвечаю.

Не до флирта. Торопиться нужно. Каждая секунда на счету.

— Слышь, малая, набери после дежурства, — сует в мой карман свёрнутый листок бланка для протокола с написанным номером телефона.

Прыгаю в карету, возвращаюсь к пациенту. Мигалки, сирена — погнали.