Духи на двоих - Александра Ветрова

— Улыбалась. На фото.

— На фото — нет. На фото ты улыбалась глазами, а ртом — нет. Я знаю разницу. Потому что сама так улыбалась всю жизнь с твоим отцом.

Я не знала, что сказать. Мать никогда не говорила об отце. Он ушёл, когда мне было семь, и мы не обсуждали это никогда.

— Он был тираном, — сказала мать. — Не бил. Но контролировал. Каждый шаг, каждую мысль, каждую копейку. Когда он ушёл, я вздохнула свободно. И пожалела, что не ушла раньше. Я не хотела, чтобы ты повторила мою судьбу.

— Ты отдала меня Павлу.

— Я думала, он другой. Я ошибалась.

— Все ошибаются.

— Ты нет. — Она взяла меня за руки. — Ты нашла Арсения. Ты вернулась к нему. Это не ошибка. Это мужество.

Мать обняла меня. Впервые за много лет — по-настоящему, не сухо, не ритуально. Я чувствовала её запах — старые духи, ваниль, немного страха.

— Я люблю тебя, доченька, — сказала она. — Прости, что не умела говорить.

— Я тоже не умела. — Я заплакала. — Мы обе не умели.

— Научимся. — Она отстранилась, вытерла мои слёзы платком. — Не плачь. Испортишь макияж.

Макияжа не было. Я решила, что не буду краситься. Только тональный крем и блеск для губ. Я хотела, чтобы Арсений видел меня настоящую. С морщинами и веснушками.

— Ты самая красивая невеста, которую я видела, — сказала мать. — Даже без макияжа.

Я улыбнулась.

— Ты тоже, мам.

— Я не невеста.

— Ты женщина, которая приехала на свадьбу к дочери. Это подвиг.

Она кивнула. Серьёзно, без иронии.

— Да. Наверное.

В одиннадцать приехала Лена.

Я увидела её из окна — вышла из такси, одна, без мужчины, в синем платье, которое мы когда-то выбирали вместе на мою первую свадьбу. Она вернула его? Или просто надела, чтобы напомнить.

Я вышла на крыльцо.

— Ты пришла, — сказала я.

— Ты звала.

— Я думала, ты не придёшь.

— Я думала, что не приду. Но потом поняла: если я не приду, то буду жалеть всю жизнь. А я устала жалеть.

Она была бледной, худой, с кругами под глазами. Платье висело на ней, как на вешалке. Я смотрела на неё и не чувствовала ни злости, ни жалости. Только пустоту. Ту самую, которой я хотела.

— Ты красивая, — сказала Лена. — Платье хорошее.

— Спасибо.

— Арсений внутри?

— Да.

— Ты счастлива?

— Очень.

Она кивнула. В глазах блеснули слёзы — не наигранные, не крокодиловы. Настоящие.

— Я так виновата, — прошептала она.

— Знаю.

— Ты простишь?

— Не знаю. Но ты здесь. Это уже что-то.

Она шагнула в дом. Я осталась на крыльце. Смотрела на дорогу — не приедет ли Павел. У него была привычка появляться в последний момент, когда его уже не ждут.

Дорога была пуста.

Я вздохнула. Зашла.

Арсений стоял в гостиной. В сером костюме — новом, купленном специально для этого дня, с бабочкой в горошек, которую я выбрала. Он брился утром, пах одеколоном «Acqua di Parma» — тем самым, что подарила ему мать на тридцатилетие.

Он ждал меня.

Всю жизнь.

— Ты готова? — спросил он.

— Нет. Но поехали.

Он рассмеялся. Протянул руку. Я взяла.

Мы вышли из дома — все вместе: я, Арсений, мать, Лена. Четверо людей, которых связала боль, ложь, предательство и странное, необъяснимое желание быть прощёнными.

Села в машину — не его «Субару», а такси, заказанное матерью. «Негоже невесте в старой колымаге ехать», — сказала она.

Я не спорила.

По дороге в ЗАГС я смотрела в окно. Город был серым, мокрым, с лужами и грязью. Но где-то между облаками пробивался свет — бледный, неуверенный, зимний.

— Смотри, — сказала Лена. — Солнце.

— Это к счастью, — добавила мать.

Я посмотрела на Арсения. Он смотрел на меня.

— Да, — сказал он. — К счастью.

Глава 17. Сцена в туалете ресторана

Церемония была короткой.

Мы расписались в маленьком зале ЗАГСа, без свидетелей — только мы, мать и Лена. Регистраторша — полная женщина с оранжевыми волосами — улыбалась профессиональной улыбкой, читала стандартные фразы про любовь и верность.

— Я беру тебя в мужья, — сказала я, глядя в зелёные глаза.

— Я беру тебя в жёны, — ответил он.

Кольца — золотое и серебряное — легли на пальцы. Моё новое, его — старое, которое он носил десять лет, ожидая. Серебряное обручальное кольцо на его руке было простым, без гравировки, но он сказал, что это кольцо его отца. Который тоже ждал. Который тоже дождался.

Мы поцеловались. Не страстно, как в фильмах, а коротко, почти целомудренно. Регистраторша сказала: «Поздравляю». Мать заплакала. Лена отвернулась к стене.

Потом был ресторан. Маленький, уютный, с камином и видом на реку. Арсений заказал столик на четверых — пятое место пустовало. Для Павла, который не пришёл.

— Я думала, он явится, — сказала Лена, когда мы сели.

— Ещё может, — ответила мать сухо.

— Не придёт, — сказала я. — Он трус. Трус не приходит на поле боя, где гарантированно проиграет.

Мы пили шампанское, ели салат, говорили о пустяках — о погоде, о ценах на бензин, о том, что косточка на вишнёвом торте попалась именно мне. Неловкая, натянутая беседа людей, которые слишком много знают друг о друге, чтобы делать вид, что ничего не случилось.

Лена встала.

— Мне нужно в уборную, — сказала она.

Я встала следом.

— Я с тобой.

Мать посмотрела встревоженно. Арсений кивнул — едва заметно, разрешая.

Мы вошли в туалетную комнату. Розовые стены, зеркало в полный рост, запах цветочного освежителя. Лена закрыла дверь на щеколду.

— Зачем ты пришла? — спросила я, прислонившись к раковине.

— Ты уже спрашивала.

— Я хочу правду.

Лена повернулась ко мне. Её глаза были красными, но сухими.

— Правда? — сказала она. — Правда в том, что я завидовала тебе всю жизнь. Твоим волосам. Твоей фигуре. Твоей способности любить. Твоему Арсению, которого ты бросила, а он ждал. Твоему Павлу, который казался идеальным. Твоей матери, которая, какой бы она ни была, но она есть. А у меня никого не было.

— У тебя был я.

— Ты была слишком красивой. Я хотела быть тобой. А стала… стала той, кем стала. Предательницей.

Я молчала.

— Павел сказал мне, — продолжала Лена, — что я лучше тебя в постели. Что ты — холодная рыба. Что он только со мной чувствует себя мужчиной. Я поверила. Потому что хотела верить. Я хотела быть лучше тебя. Хотя бы в чём-то.

— И что теперь?

— Теперь я никому не нужна. Павел меня бросил.