Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Она умолкла, и в ее глазах промелькнула тень боли, что съедала и меня, но она, моя сильная, удивительная дочь, отгоняла ее прочь, демонстрируя стойкость, что заставляла мое сердце сжиматься от гордости и горькой жалости одновременно.
— А Вася? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно, будто я боялась услышать ответ. — Он... он звонил?
Нелли покачала головой, и ее пальцы слегка сжали мою руку, словно пытаясь передать мне часть своей силы, часть своей веры в то, что все образуется.
— Нет, — ответила она тихо, и в ее голосе я уловила ту же тревогу, что клокотала и во мне. — Я звонила ему раз десять, наверное, отправляла сообщения, умоляла хотя бы отписаться, что с ним все в порядке, но он... он просто игнорирует меня. Телефон включен, но он не поднимает трубку. Я даже позвонила Саше, его другу, но тот сказал, что Вася был у них днем, выглядел подавленным, а потом ушел, куда — не сказал.
От ее слов во мне все оборвалось, и я почувствовала, как по моей спине пробегают ледяные мурашки, а в горле встает плотный, горячий ком беспокойства, смешанного с острой, режущей болью вины. Мой мальчик, мой солнечный, жизнерадостный Вася, где он сейчас, один, в этом огромном, равнодушном городе, с какой раной в своем юном, еще не окрепшем сердце, с какими мыслями в своей разгоряченной голове? Эта неизвестность, эта страшная картина его одиночества и отчаяния терзали меня куда сильнее, чем все предательства Игната и Марики вместе взятые, потому что это была боль моего ребенка, а я, его мать, оказалась бессильна ее облегчить.
Мы сидели с Нелли вполоборота друг к другу, в густеющих сумерках гостиной, и тяжелое, напряженное молчание висело между нами, наполненное всеми невысказанными страхами и тревогами, что съедали нас изнутри. Я чувствовала, как усталость, накопившаяся за эти бесконечные сутки, медленно окутывает меня своим свинцовым покрывалом, сковывая движения и делая веки невыносимо тяжелыми, но сон был немыслимой роскошью в том состоянии душевного смятения, в котором я пребывала. Нелли, словно угадав мое состояние, встала и, не говоря ни слова, направилась на кухню, и вскоре до меня донесся знакомый, успокаивающий звук закипающего чайника, а потом и аромат свежезаваренного травяного чая, который она принесла мне в большой, согревающей кружке, что грела ладони.
— Пей, мам, — сказала она, садясь рядом и обхватывая свои колени руками. — Мы справимся. Мы обязательно справимся. Вася одумается, он просто должен пережить этот шок, дать себе время, а потом он вернется, я уверена.
Я благодарно сделала глоток горячего, душистого напитка, чувствуя, как его тепло медленно разливается по моему измученному телу, принося минутное утешение, и в тишине комнаты, под мягкий свет торшера, мы просто сидели рядом, две женщины, связанные кровью и общей болью, и в этом молчаливом единении была горькая гармония, дарующая силы дышать дальше.
Нелли вскоре ушла в свою комнату, ссылаясь на усталость, а я осталась в гостиной, укутавшись в мягкий плед и уставившись в огромное окно, за которым медленно гасла ночная жизнь города, убаюкиваемая мерцающими огнями фонарей и редкими огоньками машин. Я сидела так, может, час, а может, и больше, полностью отдавшись во власть своих мыслей, которые метались от образа пропавшего Васи к холодному лицу Игната, от ядовитого сообщения Марики к усталому взгляду Геннадия Семеновича, и в этой карусели воспоминаний и страхов я почти физически ощущала, как из меня уходят последние силы, как опустошается душа, выжатая до дна всеми пережитыми за день потрясениями.
Я уже почти начала дремать, сидя в кресле, как вдруг мое сердце, дремавшее в груди, забилось с бешеной силой, вырывая меня из полудремы, — я услышала снаружи, из подъезда, сдержанные, но такие знакомые, такие родные шаги, которые я узнала бы из миллиона, и щелчок ключа в замке парадной двери. Пришел Игнат, не Вася, за которым я так истосковалась, а тот, чье присутствие в этом доме стало для меня одновременно и пыткой и последним островком прошлого, за который так цеплялось мое израненное сердце.
Он вошел, как и всегда, его движения были плавными и привычными, лишенными театральности в них сквозила тяжелая усталость. Он остановился в нескольких шагах от меня, его пальцы медленно терли виски, а взгляд, от которого когда-то закипала кровь, теперь был притуплен.
— Лана… — его голос звучал хрипло, словно он действительно переживал. — Я знаю, что натворил непоправимое. Но послушай…
Он сделал шаг вперед, но я отступила.
— Не приближайся, — мой голос прозвучал холоднее, чем я ожидала. Он остановился, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза.
— Двадцать лет, Лана. Двадцать лет мы строили это вместе. Да, я совершил ошибку. Глупую, непростительную ошибку. Но это ничего не меняет. Мы семья. У нас дети, бизнес…
— Ошибку? — я горько усмехнулась. — Переспать с моей племянницей — это ошибка? А то, что ты врал мне в глаза каждый день последние полгода — это тоже ошибка?
Его лицо исказила боль.
— Я знаю, что предал твое доверие. Но я люблю тебя. Люблю так же сильно, как в первый день. Помнишь, как мы познакомились? — Он сделал еще одну попытку приблизиться.
— Не надо, Игнат, — я покачала головой. — Не надо этих манипуляций. Ты думал, что можешь играть со мной, с нашими чувствами. Но теперь игра окончена. Он опустился на диван, уронив голову на руки.
— Я разрушил всё, что мы создавали. Всё, во что верил. И теперь понимаю — заслужил это. Но прошу тебя… дай мне шанс всё исправить. Не ради меня — ради наших детей. Ради того, что когда-то было между нами.
Глава 30
Я смотрела на мужчину, которого когда-то любила больше жизни, и понимала — женщина, что верила в чудеса и прощение, умерла в тот момент, когда увидела измену своими глазами. Его лицо, такое знакомое, каждую черту которого я могла нарисовать с закрытыми глазами, казалось теперь чужим и отстраненным, будто я разглядывала его восковую копию, искусно выполненную, но лишенную души и тепла. Воцарившееся между нами молчание было тягостным,
