Духи на двоих - Александра Ветрова

— А к какому привык?

— К честному, — сказал он. — К тому, на котором говорят: «мне больно», «я боюсь», «я хочу, чтобы ты меня обнял, но не говорил, что всё будет хорошо».

Это был удар ниже пояса.

Потому что Павел всегда говорил «всё будет хорошо». Когда у меня случился выкидыш — «всё будет хорошо, родим ещё». Когда умерла мать — «всё будет хорошо, она была стара». Когда я плакала по ночам без причины — «всё будет хорошо, это гормоны».

Ни разу он не сказал: «Мне тоже больно». Ни разу он не спросил: «Чего ты хочешь на самом деле?»

Я скинула куртку. Потом свитер. Осталась в тонкой майке и джинсах. Потом, подумав секунду, стянула джинсы — не соблазняя, просто потому, что в них было неудобно лежать.

Арсений не смотрел. Он смотрел в окно — там, за стеклом, моросил всё тот же дождь, и фонарь рисовал на мокром асфальте жёлтый квадрат.

— Раздевайся и ложись, — сказала я.

— Аня.

— Я сказала — ложись. Ты обещал не прикасаться. Раздеваться не запрещал.

Он усмехнулся. Коротко, горько. Стянул рубашку через голову — не красиво, не эротично, а устало, как человек, который пришёл с работы и хочет одного — забыться.

Я увидела его тело.

Десять лет — это много. Он стал шире в плечах, грубее. На рёбрах — шрам, которого раньше не было. На предплечье — татуировка: маленькая ласточка. Символ возвращения. Я такую хотела, но побоялась иглы.

Он лёг на спину. Смотрел в потолок.

— Что случилось с ребром? — спросила я.

— Авария. Четыре года назад. Перевернулся на трассе. Три дня в реанимации.

— Ты мог умереть.

— Мог.

— И никто мне не сказал.

Он повернул голову. Наши лица были очень близко. Я чувствовала запах его дыхания — виски, мята, что-то пряное.

— А кто бы сказал? — спросил он тихо. — Ты заблокировала меня везде. Я звонил со старых номеров — ты сбрасывала. Я писал с чужих аккаунтов — ты не отвечала. Ты сказала мне тогда на вокзале: «Я выбираю Павла, потому что с ним я не боюсь завтрашнего дня. С тобой я боюсь». Ты помнишь?

Я помнила.

Каждое слово. Каждую букву. Даже запятую.

Тогда мне казалось, что я взрослая. Что «не боюсь» — это главное. Что любовь — это тишина, предсказуемость, отсутствие землетрясений.

Теперь я знала, что отсутствие землетрясений — это просто отсутствие жизни.

— Помню, — прошептала я.

— Я не держу зла, — сказал он. — Но я не забыл. Поэтому, Аня, сейчас — просто лежи. Я не нападаю. Я даже не обнимаю. Если захочешь прижаться — прижмись сама. Я не отодвинусь.

Я ждала этого «сама» всю жизнь.

С Павлом я никогда ничего не инициировала. Не потому, что не хотела — потому, что он решал, когда, как и сколько. Его либидо было календарём, его прикосновения — командами. Я была вещью, которую берут с полки, когда приходит время.

Я подвинулась.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я сокращала расстояние между нами. Сначала бедро коснулось его бедра. Потом плечо — его руки. Потом я уткнулась носом в ямку между его ключицами — там, где раньше, десять лет назад, всегда пахло дорогой и домом.

Сейчас пахло так же.

Он не обнял. Не погладил. Только глубоко выдохнул — так, что его грудная клетка поднялась и опустилась, и я покатилась на этой волне.

— Можно я положу руку? — спросил он в потолок.

— Куда?

— На талию. Сверху одеяла.

— Можно.

Его ладонь легла на мою талию. Тяжелая, горячая. Не двинулась дальше. Не сжала. Просто лежала, как обещание: «Я здесь и никуда не уйду».

Слёзы пришли не сразу. Сначала — странный ком в горле, потом дрожь в коленях, потом — всхлип, которого я не сдерживала. Плечи затряслись. Я закусила губу, но звук всё равно вырвался — тонкий, жалобный, как у ребёнка, потерявшегося в супермаркете.

Арсений не сказал «не плачь». Не сказал «всё будет хорошо».

Он просто убрал руку с моей талии — на секунду — и положил её мне на затылок. Тепло. Нежно. Медленно погладил волосы. Один раз. Второй. Третий.

— Я здесь, — сказал он. — Я не ухожу. И ты тоже не уйдёшь. Не сегодня.

Я проплакала, наверное, час. Или два. Время потеряло форму. В какой-то момент я почувствовала, что он поцеловал меня в макушку — сухими губами, коротко, почти по-отцовски.

— Спасибо, — прошептала я сквозь слёзы.

— За что?

— Что не попросил секс.

Он замер на секунду.

— Аня, — сказал он очень тихо, почти шёпотом, — тебя только что трахала жизнь. Я могу подождать.

Я уснула с его рукой на затылке.

Впервые за одиннадцать лет — без таблеток, без белого шума, без молитвы о том, чтобы кошмары не пришли.

Кошмары не пришли.

Вместо них мне приснилась мать. Живая. Она стояла у плиты и жарила блины.

— Ты вернулась, — сказала она спокойно, не оборачиваясь.

— Вернулась.

— К нему?

— К нему.

— Правильно, — сказала мать. — Дочь, я люблю тебя. Но ты всегда была дурой. Хорошо, что хоть иногда умнела.

Глава 3. Утро, хлеб и первый разговор по существу

Я проснулась от света.

Не от будильника, не от звука — от света. Солнце, настоящее, жидкое, январское, лежало на одеяле жёлтым прямоугольником. За окном не было дождя. Только серое небо с белыми, почти прозрачными краями — обещание снега.

Арсения рядом не было.

Я села. Одеяло сползло, открыв мою майку и трусы — чёрные, простые, не соблазнительные. Я смотрела на пятно от его тела на соседней подушке. Оно хранило форму его головы, его волос — вмятину, которая медленно, нехотя расправлялась.

Значит, он встал давно.

Я натянула джинсы — мокрые после вчерашнего дождя, неприятно холодные. Свой свитер нашла на спинке стула. Пахло им.

Я вышла в коридор.

Запах кофе ударил в нос — не растворимый Павлов «Jardin», а настоящий, молотый, с кардамоном, который варили на плите. Я пошла на запах, как слепая.

Кухня оказалась сюрреалистичной.

Огромный деревянный стол — из одной доски, с трещиной посередине, залитой эпоксидной смолой (синей, как море). На столе — две тарелки, два ножа, маслёнка, хлебная доска с половинкой багета. Медленный тостер, из которого торчали куски чёрного хлеба. Ваза с яблоками — настоящими,