Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Стук ножей и вилок по тарелкам сошел на нет. Даже дети, обычно гоняющие шарики моцареллы по скатерти, вдруг замолчали, будто уловили что-то важное в тональности взрослых голосов.

Тетя Лина отпила из бокала и сгладила складку на платье. — Марко, ну зачем ты опять? Зачем ворошить старое? Господи, мы же собрались просто поужинать…

— Просто поужинать? — усмехнулся он. — Мы «просто ужинаем» с этой историей всю жизнь. Кто-нибудь вообще знает, кем был отец деда?

— Я знаю, кем он был, — спокойно сказал Джо. Его голос теперь звучал тверже. — Он был тем, кто не вернулся. Этого достаточно.

Эмми впервые заметила, как сильно дрожат его пальцы. Старые руки с крупными суставами, которые когда-то легко держали отбойный молоток, теперь с трудом справлялись с ложкой.

— Бабушка никогда о нем не говорила, — тихо заметила она. — Даже в мемуарах. Только одно фото, и то — с вырезанным лицом.

— Фото? — переспросил Джо, будто не поверил своим ушам. — Какое фото?

— В коробке с письмами. Ты сам ее мне давал. Там, где написано «Анжела» на обороте.

Джо нахмурился, и в его глазах что-то мелькнуло — не страх, но тревога. Эмми поймала этот взгляд, и сердце ее екнуло.

— Ты хранишь это?

— Конечно, — ответила она. — Ты же сказал: «Разбирай, может, книгу напишешь». Я и разбираю. Только теперь, возможно, это будет совсем не та книга, которую ты представлял.

— Эта история опасна, Эмми, — пробормотал он, почти не открывая рта.

— Опасна? Почему?

Он медленно покачал головой.

— Потому что правду иногда хоронят не для того, чтобы забыть, а чтобы кто-то остался жив.

Молчание было почти осязаемым. Казалось, даже лампочка под потолком затихла, перестав потрескивать.

— Джо, — вмешалась Лина, — тебе нужно отдохнуть. Все это слишком…

— Я в порядке, — прервал он ее. — Просто не хочу, чтобы кто-то снова попал туда, куда не сто́ит совать нос. Особенно ты, Эмелия.

Он редко называл ее полным именем. Только когда злился — или когда боялся за нее.

Эмми сделала глоток вина. На вкус оно вдруг стало слишком кислым.

— Но, дед… Если ты сам не расскажешь, я все равно найду. Ты ведь знаешь меня.

Джо усмехнулся. В этой усмешке было все — усталость, нежность и обреченность.

— Именно поэтому я и боюсь.

Он встал, опираясь на руку Марко. И, уходя, бросил через плечо:

— Если хочешь знать — начни с Анжелы. Все началось с нее. И закончилось тоже ею.

Дверь в коридор скрипнула. Тишина снова накрыла стол.

Эмми положила салфетку на тарелку, будто поставила точку в разговоре, который только что начался. Имя «Анжела» отозвалось эхом где-то глубоко внутри — как незнакомая мелодия, услышанная во сне, которую хочется узнать наяву.

— Ну и настроение ты нам задал, пап, — буркнул Марко, когда Джо скрылся в коридоре. — Словно камень в кастрюлю уронил. Даже салат загрустил.

Кто-то хмыкнул. Атмосфера немного оттаяла, но в воздухе по-прежнему витало напряжение, как будто в доме появилась сквозняком старая тайна, о которой предпочитали не вспоминать.

— Он всегда драматизировал, — пожала плечами Лина, ковыряясь в блюде с каперсами. — Помните, как он лет десять назад чуть инфаркт не получил, когда я выбросила бабушкин сервиз?

— Потому что это был не просто сервиз, — оживился Марко. — Это была реликвия! С настоящими сицилийскими маками и ангелами. Он еще говорил, что на нем когда-то подавали кофе Дон Карло.

— Это были чашки с кучей трещин, склеенные несколько раз, — напомнила Лина. — И одна пахла чесноком. Не вымывалась никак…

— Трещины — это история, — заметила тетя Жанетта с пафосом, как будто процитировала древнюю мудрость. Семья согласно закивала. В этом доме любили наделять вещи смыслом — особенно те, которые давно пора было выбросить.

Жанетта, небрежно налив себе кофе из термоса, который всегда носила с собой, — «в доме никто не умеет варить по-нормальному» — повернулась к Эмми, ловко сменив тему:

— Ты, милая, все одна?

Эмми отвела взгляд. В такие моменты хотелось спрятаться за шторами.

— Да. Все еще одна.

— Ну как же так? Такая красивая, умная... журналистка. — В голосе Жанетты прозвучало «журналистка» как нечто между комплиментом и диагнозом. — Никого на горизонте?

— На горизонте в основном коррупция и бессмысленные пресс-релизы, — отрезала Эмми. — А еще шеф, который считает, что расследования — это для сериалов.

— Может, оно и к лучшему, — философски заметила Лина. — Сейчас столько странных мужчин. Один у меня на работе — представьте! — ходит босиком. По офису. Говорит, «лучше чувствует пространство».

— Возможно, он просто бедный, — добавил Марко. — Или ему кто-то сказал, что таким образом он ближе к земле предков.

Эмми рассмеялась. Смех вышел немного натянутым, но все же теплым. На мгновение комната снова ожила: кто-то наливал вино, кто-то щелкал ложкой по стеклянной миске, дети Лины спорили, можно ли съесть третий кусок пирога, если второй ты «не считал». Все было по-семейному: шумно, сбивчиво, с перебивающими друг друга голосами и легкой суетой.

И все же где-то в глубине этой суеты, как подкладка на идеально отглаженном пиджаке, пряталась тишина. Вопрос, оставшийся за кадром. Имя, которое никто не произносил вслух.

Анжела.

Ее не было за столом. Но Эмми чувствовала, что она здесь — не как гость, а как тайна, которую все знали, но боялись потревожить. Почему она так долго игнорировала существование семейного секрета? Гонялась за интересными историями, когда самая интересная была буквально под носом?

Блюда на столе редели. Остатки оссобуко давно остыли, аромат шалфея и томатов выветривался, уступая место запаху кофе и корицы. Кто-то лениво жевал корочку хлеба, кто-то ковырял зубочисткой в зубах, уже не столько из необходимости, сколько от скуки.

— Я говорю, если бы они просто добавили нормального сценариста, — втянулся в обсуждение Тони, племянник Жанетты, — третий сезон был бы нормальным. А так — клише на клише. Даже перестрелка в костюмах Санта Клауса не спасла.

— Перестрелка в чем? — удивленно переспросила тетя Лина.

— В костюмах Санта Клауса, — повторил он. — Ну, типа, грабители в торговом центре, но маскировка под праздник. Ты не смотрела?

— Нет, я в это время нормальные сериалы смотрю. Про врачей и котов.

Общий смех. Легкий, не напряженный. Такой, что сразу стирает следы недавней тишины. Лина подлила себе вина, совсем немного, «чтобы до утра не сушило», и вернулась к ковырянию крошек ножом — не потому, что голодна, а потому что разговор уже не требовал вовлеченности.

— Вот еще одно скажу, — продолжал Марко, вытаскивая из бокала оставшийся кусочек льда. — Если бы в моем детстве кто-то