Грешник - Матильда Мартел

— Как поживает отец Моретти? — спрашивает мой отец, его темные глаза изучают мое лицо. — Все еще ведет добрую борьбу с бедностью в нашем районе?

Что-то в его тоне заставляет меня чувствовать себя неловко. Публично Паоло Бенетти уважает церковь — он щедро жертвует, посещает мессу по большим праздникам, — но в частном порядке он рассматривает религию всего лишь как инструмент.

— С ним все в порядке, — осторожно отвечаю я. — Продовольственная акция помогла более чем двум сотням семей на этой неделе.

— Восхитительно, — говорит он, разрезая телятину. — Хотя мне интересно, знает ли он, откуда на самом деле берется часть этих пожертвований.

Мои братья хихикают. Я смотрю в свою тарелку.

— Вчера твой отец сделал еще одно существенное пожертвование в фонд строительства Святого Франциска, — с гордостью говорит мама. — Десять тысяч долларов. Отец Моретти, должно быть, очень благодарен.

Я чувствую иронию — кровавые деньги финансируют добрые дела церкви. Все за столом знают, что настоящее состояние поступает из других источников.

— Он упомянул о пожертвовании, — вру я. — Он был очень благодарен.

— Хорошо, хорошо. — Отец удовлетворенно кивает. — Я всегда говорю: делай священников счастливыми, и Бог посмотрит в другую сторону.

За столом снова раздается смех. Я заставляю себя улыбнуться, жую макароны, отвечаю, когда ко мне обращаются, и все это время мои мысли возвращаются к той кладовке, к голубым глазам отца Моретти, к электричеству, которое пробежало между нами.

Что бы подумал отец, если бы узнал, что я думаю о приходском священнике? О человеке, который благословлял наши пожертвования теми же руками, что касались сегодня моей спины?

После ужина я помогаю маме убрать со стола, пока отец и мои братья удаляются в кабинет выпить бренди и поговорить о делах. На кухне тепло и ароматно — это убежище от напряженности столовой.

— Ты сегодня тихая, cara1, — говорит мама, протягивая мне тарелку, чтобы я вытерла. В пятьдесят восемь лет она все еще красива — темные волосы искусно окрашены, фигура поддерживается благодаря интенсивным упражнениям и правильному питанию. — Все в порядке?

— Просто устала, мама. — Я вытираю тарелку, сосредоточив внимание на круговых движениях полотенца. — Тяга к еде отнимает у меня так много сил.

Она изучает меня. — В последнее время в тебе что-то изменилось. В твоих глазах появился блеск. — Ее голос смягчается. — Есть кто-то особенный?

Тарелка чуть не выскальзывает у меня из рук. — Нет, мама. Кто бы это мог быть?

— Тебе двадцать девять, bella2. Это естественно — хотеть общения.

— У меня есть близкие. Семья, друзья, церковь…

— Церковь — это не муж, Катерина. — Ее слова мягки, но тверды. — Она не подарит тебе детей и не составит тебе компанию в старости.

Мое сердце колотится от иронии: говорить о браке, в то время как я питаю запретные чувства к священнику. Я вешаю полотенце, избегая ее проницательного взгляда.

— Мне пора. У меня завтра ранняя встреча.

Мама вздыхает, но не настаивает. — Возьми остатки. Ты становишься слишком худой.

Я целую ее на ночь, извиняюсь перед папой и выскальзываю на прохладный ночной воздух. Моя квартира всего в пятнадцати кварталах отсюда, но сегодня вечером расстояние кажется огромным.

На улицах тихо; большинство витрин закрыты, только из винного магазина или бара на тротуар льется свет. Я иду быстро, стуча каблуками. Район изменился — местами облагороженный, в других упрямо сопротивляющийся. Собор Святого Франциска стоит в его сердце, неизменный среди перемен.

Проходя мимо церкви, я сбавляю скорость. В окне дома священника горит единственная лампочка. Там будет отец Моретти, возможно, читающий или готовящийся к завтрашней проповеди. Одинок, как и я скоро буду.

От этой мысли меня пробирает дрожь, которая не имеет ничего общего с осенним холодом. О чем он думает, когда остается один?

Глава 3

Катерина

Тяжесть греха тащит меня сквозь массивные, украшенные резьбой деревянные двери собора Святого Франциска, их древние петли протестующе скрипят. Воздух внутри прохладный и насыщенный благовониями, что резко контрастирует с палящим солнцем снаружи. Прошло три мучительных дня, когда я не видела его, и каждое мгновение тянулось как вечность, напоминая само чистилище. В этом мучительном подвешенном состоянии время ползет незаметно, и каждый удар сердца отдается эхом тоски.

Я окунаю пальцы в святую воду, рисуя крест, который больше не чувствую себя достойным нести. В эту среду днем, церковь почти пуста — только две пожилые женщины перебирают четки на передних скамьях и бизнесмен с ослабленным галстуком, склонивший голову, возможно, в молитве или изнеможении. Идеально. Анонимно. Безопасно.

Исповедальня ждет в дальнем конце, словно хранитель тайн, ее темное дерево поблескивает в мерцании обетных свечей. Мои каблуки отдаются эхом от мраморного пола, когда я приближаюсь, каждый шаг — биение сердца, каждое биение сердца — грех. Я сажусь на место кающегося, бархатная подушка холодит мои бедра. Деревянная подставка для колен скрипит, когда я переношу на нее свой вес.

Я медленно выдыхаю, надеясь, что отец Доннелли сегодня на дежурстве. Он стар, наполовину глух и добр — идеальный священник, который выслушает то, что я пришла сказать, не осознав до конца всей тяжести. Заслонка отодвигается, и я закрываю глаза.

— Благослови меня, отец, ибо я согрешила. Прошло две недели с моей последней исповеди.

Тишина, которая следует за моими словами, длится всего несколько секунд, но я чувствую ее всеми своими костями — особое качество неподвижности, от которого у меня мурашки бегут по коже. Затем из-за решетчатого экрана доносится голос Отца Моретти, низкий и звучный, который ни с чем нельзя спутать.

— Я слушаю, дитя мое.

Отец Нико. Не отец Доннелли. Мое горло сжимается, как будто его сжимает невидимая рука, и я хватаюсь за узкий выступ передо мной, чтобы сохранить равновесие. Вглядываясь сквозь замысловатую решетку исповедальни, я могу различить только очертания его фигуры, но этого достаточно, чтобы узнать его — решительный угол подбородка, широкие плечи, обтянутые струящейся черной тканью сутаны.

— Я... — Я тяжело сглатываю, чувствуя, как тяжесть моего признания растворяется в воздухе, как дым. — Я слишком много думала о вещах, о которых не должна. — Слова, когда-то тщательно отрепетированные в моем сознании, теперь вырываются с дрожью.

Я слышу, как у него перехватывает дыхание, тихий вдох, сигнализирующий о его внимании. Легкий шелест его одежды сопровождает плавное движение его тела, когда он наклоняется ближе к решетке. Исповедальня, окутанная тенью, одновременно успокаивает и угнетает.

— Какие вещи? — Его голос понизился до приглушенного шепота, но все