Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

— И не вздумай это грызть.

Но она, кажется, и не планирует — просто принюхивается. Не найдя в бумагах ничего интересного, крыса устраивается рядом и принимается чистить мордочку. Продолжая листать дело за завтраком, я делаю неутешительный вывод: оно и правда расследовано из рук вон плохо. Осмотр места происшествия, написанный корявым почерком Захара, экспертиза, пара допросов, поручение оперативникам и рапорты-отписки.

Может тот, кого я ищу, дал взятку Крылову? Или Скворцову? С лентяя, тратящего рабочий день только на кофе и посещение курилки станется прикрывать убийц. Но прекращал дело почему-то не он, а Серегин. Пишу на розовом стикере слово «коррупция», обвожу в кружок и ставлю рядом знак вопроса. А чем иным объяснить то, что по делу нет ни свидетелей, ни орудия, ни следов? Должно же было быть хоть что-то?

Застываю на фототаблице. Хотя бы эксперт — некий Тихомиров В. С. постарался. Он изъял банки и сигаретные окурки рядом, оказавшиеся потом не относящимися к делу. Обзорная, узловая и детальная фотосьемки выполнены на совесть. Я перестаю жевать и долго смотрю на фотографии. Вчера я видела их полусонная при тусклом свете ночника, а сейчас свет яркий. И хотя в глазах темнеет, а сердце от увиденного забилось где-то у самого горла, можно рассмотреть каждую мелочь.

«Можно, — соглашается голос в голове. — Но нужно ли? Может хватит себя мучить?»

— Нужно, — я отвлекаюсь от разглядывания тела на асфальте, но оно всё равно остаётся перед глазами.

Неестественно вывернутые ноги, задравшееся платье, рука со смарт-часами, и тёмная полоса на шее. А ещё — волосы, ярким облаком рассыпавшиеся вокруг откинутой назад головы. Так выглядят куклы, забытые рассеянными девочками в песочнице, но на этих фото человек, который дышал, мечтал и любил до того момента, как его сердце внезапно перестало биться.

Откушенный бутерброд кажется безвкусным и встает поперек горла, не желая двигаться дальше. Приходится отпить кофе, после которого он камнем проваливается в желудок. Сердце, только что бившее по сонной артерии, тоже падает вниз и затихает. Перелистнув фототаблицу, я всматриваюсь в фамилии тех, кто участвовал в осмотре места происшествия, запоминая каждую.

Следователь Скворцов, эксперт-криминаст Тихомиров, судмедэксперт Конюхов, участковый Фрязин, опера Гвозденко и Кузнецов и… надо же — Семёнов, тот самый, на которого я так рассчитывала. Гениальнейший оперативник, не сумевший обнаружить на месте происшествия ничего, кроме трупа.

— Слухи о его профессионализме — ложь, — сообщаю я Шуше, запирая крысу в клетке. — Не удивлюсь, если этот самодовольный тип сам о себе их и распускает.

Перед уходом на работу нахожу среди листов на столе собственные заметки, где фамилия Семёнова написана большими буквами. Рядом с ней надписи о том, что у такого как он можно попросить помощи. Наслушавшись, про мастерство начальника отдела по тяжким, я рассчитывала найти его. Думала, что он мог бы поискать в деле какие-нибудь зацепки. Что-то, чего не нашли следователи комитета при расследовании и опера при первоначальном осмотре — самом важном из следственных действий. Зря я переживала, что обнаружить доказательства спустя год может быть сложно даже для такого как Константин. Всё оказалось куда проще. Семёнов сам был на том осмотре. Был. И ничего не нашел.

«Враньё, — пишу я поверх всех предыдущих пометок. — На такого нельзя положиться».

Не то чтобы я переживала, что могу об этом забыть. Просто во время письма задействуется сразу три вида памяти: двигательная, образная и логическая. Привычка писать такие записки себе самой осталась еще с институтских времен и иногда помогает в работе. Перед тем, как решиться на переезд я исписала целую пачку листов предположениями, планами и догадками. Впору делать из них мудборд.

С утра морозно. Прячу руки в карманы, а нос — в поднятый ворот куртки. Пока бреду по сонной улице на работу, успеваю несколько раз пожалеть о своём решении оставить машину. Я ведь с самого совершеннолетия за рулём и совсем отвыкла быть пешеходом. У меня ведь даже шапки нет, а скоро похолодает настолько, что её придётся носить. Хорошо хоть до отдела не больше остановки. Там уже кипит жизнь:

— Малинина, быстрей, совещание уже начинается! — подгоняет старший следователь Пашка Тетерин.

С ежедневником зажатым подмышкой, он уже направляется по коридору к кабинету Крылова. Захар бежит из курилки, в тщетной надежде успеть ухватить с собой кружку с кофе. Следователь по особо важным делам Осипов уже негромко обсуждает что-то с Федором Михайловичем, а Светочка в приёмной старательно красит губы, разглядывая своё отражение в маленьком круглом зеркальце.

— Привет, Алина, — здоровается Серегин, пропуская меня первой войти в кабинет руководителя.

Здесь гудят и ярко слепят лампы дневного света. Голоса коллег смешиваются в гул. Не успеваем мы рассесться на стульях для посетителей, как Крылов задаёт традиционный для каждого совещания вопрос:

— Что по перспективе?

Перспектива — самое страшное для следователей слово, означающее, что то или иное дело нужно кровь из носа сдать исключительно в этом месяце. Без этого пропадут статистические показатели отдела, а вместе с ними — премии. Поэтому не уложиться в нужный срок — кошмар любого из присутствующих, включая руковода.

— У меня экспертиза по сто одиннадцатой сорвалась, — признаётся Пашка.

— А у меня с делом Епифанцева адвокат знакомится, он недоволен квалификацией, скорее всего будет затягивать, — торопливо добавляет Серегин, в надежде, что кто-нибудь следующий точно так же его перебьёт и избавит от нагоняя.

Но, прежде чем это случается, Крылов успевает сердито вставить:

— Так ограничивай их через суд, чего ждёшь?

— Оно многотомное, — поджимает губы Кирилл. — Даже если ограничивать — всё равно не успеем. Это же Лазарев, он ещё и ходатайство какое-нибудь огромное заявит под конец…

Мнение об умственных способностях Серегина уже написано у Федора Михалыча на лице, но в этот момент на столе перед Скворцовым оживает дежурный телефон. Такие есть в каждом отделе. В век смартфонов кнопочный кирпичик, еженедельно передаётся от следователя к следователю как переходящий приз. У них одинаково отвратительные мелодии, но звук выключать нельзя. Существует негласное правило: тот, кто прозевал звонок от дежурной части, дежурит две недели подряд.

— Да, — отвечает Захар, пока остальные, признавая необходимость прервать обсуждение насущных дел, молчат. Из трубки доносится монотонный мужской голос, но слов не разобрать. — Где? Давно? Личность установили? Понял, выезжаю.

Положив трубку, Скворцов