Препод. В тени запрета - Ольга Тимофеева

— Я говорил с Тимуром Константиновичем, — наконец произносит он, и каждое слово падает, как камень в воду.

Сердце сжимается, едва не захлебываясь в ритме.

Ни тебе “как себя чувствуешь”, ни “как дела”… Рокотов же не рассказал отцу про нас, надеюсь…

— О чём?

— О том, что с тобой случилось.

— А при чем тут… Тимур Константинович?

— Это он тебя в больницу привез. Ты не знала?

— Я была без сознания, — машу головой, — и о чем вы говорили?

— О том, что произошло. Он, конечно, говорил, что это он виноват, но я думал, что ты изменилась, взялась за ум.

— Ты о чем? — я делаю вид, что не понимаю его. А отец, прищурившись, вытягивает губы в узкую полосу.

— Надоело твоё поведение, Мия, — он говорит с горечью и разочарованием. — Сначала ты готовишься, делаешь вид, что всё серьёзно, а потом устраиваешь этот спектакль.

Спектакль? Он думает, что я это всё подстроила, что ли?

— Какой спектакль?

Я, которая так переживала, когда он из-за меня попал в больницу, сейчас рикошетом получаю отдачу от своих действий.

— Такой спектакль! Рокотов сказал, что ты была на грани. Я понимаю, экзамены — это стресс. Но притворяться больной, чтобы избежать ответственности? Это уже слишком.

— Притворяться? — слова застревают в горле, и слёзы выедают глаза. — Ты думаешь, я специально упала в обморок?

Он не замечает моего состояния, будто я — просто пустое место, экран, на который он проецирует свои обвинения.

— Ну допустим, ты упала, не притворялась. Но с чего бы?

— Я перенервничала.

— Перенервничала, что не выучила? — задает вопрос и тут же на него сам отвечает: — потому что не готовилась. Рокотов не преподаватель, он с вас спрашивает элементарное, научить вас чему-то хочет, а вы даже пять строк не можете выучить. Мне стыдно за тебя. Устроила этот фарс. Даже, если упала в обморок, как будто специально это все, чтобы показать, как тяжело.

— Ты действительно думаешь, что это был фарс?! — выкрикиваю я, и слёзы срываются, катятся по щекам, как сорвавшиеся дождевые капли. — Думаешь, это просто из-за экзамена?!

Отец замолкает. На его лице мелькает растерянность, но она быстро сменяется суровостью.

— Если это не экзамен, то объясни, что это было.

Я отворачиваюсь, будто он может увидеть всё, что происходит у меня внутри. Но слова не идут. Я не могу рассказать ему всего. Только хуже будет. Причем всем.

— Оставь меня в покое, — шепчу я, глядя куда-то в пустоту.

Отец тяжело вздыхает, его взгляд становится ещё угрюмее.

— В покое? Я оплачиваю твое тут нахождение. Оно не дешевое, между прочим. Чтобы ты мне тут огрызалась.

— Я могу и в бесплатной полежать.

— Может она. А чего ты вообще тут лежишь? Врач сказал, что с твоим диагнозом можно и дома побыть. Ничего такого там нет. Меньше нагрузок, витамины и все в порядке.

Что ещё сказал врач?

Вроде как у нас с отцом только все начало налаживаться и вот опять. Будто кто-то влез и накрутил его. Тимур? Он, конечно, говнюк, но не думаю, что он. Скорее, мачеха считает деньги, которые из семьи пришлось потратить на меня.

— Я, правда, упала в обморок. И я не хочу ехать домой пока, потому что боюсь, что это повторится. А мне никто и не поможет. Если у тебя нет денег, то я их найду сама.

Он что-то думает про себя, потом отрицательно машет головой, как будто толку из меня не будет.

— Я говорил с врачом и не стыкуется что-то…. У тебя никогда не было с этим проблем. Либо врач что-то не так понял, либо… меня обманывают.

Страшно даже подумать, что будет, если он узнает про ребёнка.

Отец уходит, оставляя меня. Похоже, слов врача о моем состоянии ему достаточно, что он даже так и не спросил, как я.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Но даже после его ухода в комнате будто остаётся холод. Его слова так и шепчет тишина: "Притворялась".

Притворялась…

Что с плодом делать?

Я не хочу думать о нем, как о чем-то одушевленном, привязываться к нему. Как ни крути, но мы не сможем с ним выжить. У меня ни денег, ни квартиры, ни поддержки. Никто за меня не порадуется, никто не поможет.

Каждый вдох словно даётся с усилием, как будто воздух стал вязким. Аппарат рядом неустанно считает удары моего сердца, которое всё ещё не может найти ритм. А мысли кружат вокруг Тимура, как упрямые мотыльки у огня. Отдыхает сейчас с ней. Я для него теперь пустое место и знать ему обо мне теперь не надо. А я тут, в больнице, из-за него, между прочим. Или он в разговоре с отцом на жалость давил, чтобы таким хорошим выйти?

Хотя и лучше, что не знает. Спас меня! Что ты!

Телефон на тумбочке вибрирует. РТ. Уши, что ли, гореть начали?

Удар. Моё сердце как будто спотыкается, прежде чем снова начать биться.

И я видеть его и слышать не хочу. Но прежде скажу ему все, что думаю о нем и принимаю вызов.

— Что тебе нужно? — мой голос звенит холодом, но пальцы дрожат.

— Привет, Мия. Как ты себя чувствуешь?

— Как женщина, которую изнасиловали.

— Я серьёзно спрашиваю.

— Я серьёзно отвечаю. Или серьёзно будет, если я вызову полицию и все расскажу?

Саркастический смешок прорывается сам по себе, словно это не я, а кто-то другой.

— Мия, извини.

Молчание. Оно тянется, как паутина, и каждый миг в ней словно острый осколок.

— Так ты сразу сто раз извинись, а потом сто раз насилуй. Я же ничего не смогу тебе сделать.

— Я думал, ты так флиртуешь со мной.

— Тоже думаешь, что обморок я сымитировала?

— А кто так думает?

— Отец, приходил тут ко мне, расспрашивал про тебя…

— Что ты сказала? — наконец говорит он. Его голос глухой, словно он сам не уверен в своих словах.

Я не могу больше сдерживаться.

— Что я сказала, Тимур? Да ничего, он все от тебя уже узнал. Что я притворялась, что сейчас имитирую болезнь, что не готовлюсь и не могу выучить пять строк, чтобы только экзамен не сдавать.

— Я такого ему не говорил…

— А вот он именно так думает про меня, — я обрываю его, и голос дрожит от эмоций. — И да, не волнуйся, то, что ты меня фактически изнасиловал, я ему не сказала. Можешь готовиться дальше к свадьбе!

— Мия, я не говорил ему ничего такого. Рассказал, что случилось.

— С какого момента? Как трахнул меня