Тридцать девятый день - Фариса Рахман

День открытия выставки был похож на яркий, лихорадочный сон. Галерея «Перспектива» гудела, как растревоженный улей. Воздух, ещё вчера пахнувший краской и растворителем, теперь был пропитан сложным букетом дорогих духов, шампанского и едва уловимым запахом успеха. Мягкий свет софитов выхватывал из полумрака её работы, огромные, расписанные вручную панно, которые превращали холодные белые стены в живой, дышащий мир. Люди, критики в строгих очках, богемные художники в немыслимых нарядах, солидные коллекционеры перетекали из зала в зал, останавливались, прищуривались, обсуждали что-то вполголоса. И всё это было о ней. О её работе.

Марина стояла рядом с Анной, вежливо улыбалась, отвечала на вопросы и чувствовала себя немного не в своём теле. Она была одета в простое, но элегантное тёмно-синее платье, которое выгодно подчёркивало её светлые волосы. Она держала в руке бокал шампанского, но почти к нему не притрагивалась. Нервное возбуждение было сильнее любого алкоголя. К ней подходили, жали руку, говорили комплименты. Она кивала, благодарила, но внутри всё ещё жила маленькая испуганная девочка, которая боялась, что вот-сейчас кто-нибудь подойдёт и скажет: «А мы всё поняли. Вы самозванка. Уходите». Но никто не говорил. Наоборот, пожилой критик из известного арт-журнала долго рассуждал о «неожиданной глубине и лиричности её палитры», а молодая пара, владеющая сетью бутиков, уже на ходу предлагала ей новый проект.

Где-то в толпе она видела Сашу. Он стоял у дальнего окна, разговаривал с кем-то, но его глаза то и дело находили её в толпе. Он подмигивал, едва заметно улыбался, и от этих коротких, безмолвных сигналов ей становилось спокойнее. В какой-то момент, когда очередной гость начал с умным видом рассуждать о влиянии постмодернизма на её творчество, Саша поймал её взгляд и беззвучно изобразил, как тот самый гость тонет в бокале с вином. Марина едва сдержала смех, прикрыв рот рукой, и почувствовала, как напряжение отступает.

Ближе к концу вечера, когда основная волна гостей схлынула, он подошёл к ней, пока она на секунду осталась одна, разглядывая собственную работу.

— Устала? — спросил он тихо, вставая рядом.

— Немного, — призналась она. — Но это хорошая усталость. Знаешь, я всё ждала, когда кто-нибудь разоблачит мой обман.

— Какой ещё обман? — он удивлённо поднял бровь.

— Ну, тот факт, что я просто рисовала то, что чувствовала, а не то, что положено по канонам «современного искусства», — она усмехнулась. — Я всё боялась, что кто-нибудь спросит, какой «концептуальный нарратив» я заложила в этого зайца на лужайке.

Саша рассмеялся. — И что бы ты ответила?

— Сказала бы, что нарратив простой, заяц хочет морковку.

Он взял её за руку, переплетая свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой и сильной.

— Ты видела, как они на тебя смотрели? — сказал он уже серьёзно. — Не на вдову, не на чью-то бывшую. На художника. Ты это сделала сама, Марин.

От его слов в груди разлилось тепло. Она благодарно сжала его руку.

— Шампанское, конечно, хорошо, — продолжил он, кивая в сторону бара, где всё ещё звенели бокалы, — но от него в голове туман. Пойдём прогуляемся? Нужно немного выветрить весь этот пафос.

— Пойдём, — согласилась она без колебаний.

Они тихо выскользнули из галереи, оставив за спиной приглушённый гул голосов и музыки. Ночной Нью-Йорк встретил их прохладой и россыпью огней. Улица была почти пустой, и звук их шагов отчётливо разносился в тишине. Он не отпускал её руку, и это простое прикосновение сейчас было важнее всех слов. Они шли молча, вдыхая свежий, влажный воздух.

— Знаешь, о чём я подумала там, внутри? — нарушила она тишину.

— Ну-ка?

— О том, что куплю на свой первый гонорар.

— И о чём же мечтает признанный художник? О вилле на Бали? О спортивной машине?

— Нет, — она рассмеялась. — Я куплю себе ананасовую пиццу. Огромную. Может, даже целую плантацию ананасов, чтобы тебе назло.

Саша остановился и посмотрел на неё с притворной трагедией в глазах.

— Я знал, что слава тебя испортит. Знал! Всё, наши отношения обречены. Я не могу быть с человеком, который так открыто попирает кулинарные святыни.

— Придётся смириться, — она пожала плечами, продолжая улыбаться. — Или есть свою, правильную, пиццу в гордом одиночестве.

Они шли дальше, и их лёгкий, дурашливый спор был лучшим завершением этого сложного дня. Напряжение окончательно ушло, оставив после себя только чистое, звенящее счастье. Они остановились на углу, ожидая зелёного сигнала светофора. Город жил своей жизнью, сигналили такси, спешили куда-то прохожие, из бара на другой стороне улицы доносилась музыка. Саша повернулся к ней. Шум улицы отошёл на второй план. Он смотрел на неё, и в его глазах больше не было иронии, только глубокая, тихая нежность.

— Марин, — сказал он, и его голос прозвучал как-то по-новому, — а о чём ты мечтаешь теперь? Когда не нужно больше убегать.

Она подняла на него глаза. Вопрос застал её врасплох. Она так долго жила в режиме выживания, что совсем забыла, каково это мечтать. Она смотрела на него, на огни большого города за его спиной, и впервые за много лет почувствовала, что впереди не туман, а бесконечное количество дорог. Вопрос повис в прохладном воздухе, смешиваясь с шумом далёких машин и запахом мокрого асфальта. О чём ты мечтаешь теперь? Она усмехнулась, качнув головой, и в её глазах заплясали озорные огоньки.

— Я мечтаю о диване, — заявила она с абсолютно серьёзным видом.

Саша моргнул, явно не ожидая такого ответа. — О диване?

— Да, — кивнула она с нажимом. — Об огромном, плюшевом, бессовестно дорогом диване. Чтобы на нём можно было спать, есть, рисовать, смотреть глупые фильмы и прятаться от мира. Это не просто диван, Саша, это целая крепость. Моя личная крепость уюта, которую никто не посмеет штурмовать с непрошеными советами.

Он смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет, а потом рассмеялся.

— То есть, твоя главная мечта после всего, через что ты прошла, предмет мебели?

— Это не предмет мебели, это состояние души! — с жаром возразила она, входя в раж. — А ещё я мечтаю, чтобы в холодильнике всегда был тот самый сыр, который стоит как крыло самолёта, и чтобы он никогда не заканчивался. И чтобы никто не говорил мне, что от него пахнет «старыми носками»… Но… если честно? Я мечтаю никогда в жизни больше не носить бейджик с моим именем, — заявила она с абсолютно серьёзным видом.

Саша моргнул, явно не ожидая такого ответа. — Бейджик? У тебя была работа с бейджиком?

— Хуже, — она театрально закатила глаза. — Я была консультантом в