Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Руки женщины были по локоть в крови. Анжела почти не чувствовала ничего, кроме пустоты — как будто тело уже рассыпалось, оставив одно только усилие: тужиться. Дышать. Умереть — не сейчас.

Сквозь боль она почти ничего не слышала. Повитуха повернула плечи ребенка внутри нее — вручную. Крик сквозь небо пронзил череп Анжелы, как будто расколол его. Она потеряла сознание.

Повитуха работала четко, почти без слов, помогала руками, подкладывала чистое полотенце, вытаскивала ножки, потом туловище… потом — ничего.

Молчание. Секунда, две, три.

— Он мертв… — прошептала помощница, молодуха в переднике с лицом зеленым от страха. Молчание.

— Нет. — сказала повитуха. — Он не мертв.

Она встряхнула крошечное синее тело. Ребенок не шевелился. Данте уже стоял у двери, белый, как стена.

Щелчок по пятке. Второй. Потом резкий удар по спине — и вдруг, как нож сквозь плоть, пронесся слабый, хриплый, отчаянный крик.

Жив. Он был жив.

— Мальчик. — Повитуха устало опустилась на стул. — Ты слышишь? Он кричит. Жив.

Анжела разрыдалась — от боли, от облегчения, от пустоты в теле, в которой теперь родилось новое сердце.

Данте взял ребенка на руки. Он был маленьким, посиневшим, скользким — но теплым. Живым.

— Джо, — сказал он. — Его зовут Джо.

Анжела закрыла глаза. Веки дрожали. Повитуха снова склонилась над ней.

— Она потеряла много крови… — прошептала. — Но сердце стучит. Надо молиться, чтобы не было лихорадки. Если не будет гнилушки в матке, выкарабкается. Но ближайшие сутки — все решат.

Повитуха не дала себе и минуты отдыха. Как только младенец подал голос, она завернула его в чистое одеяло, передала Данте — и снова склонилась к Анжеле.

Данте сел рядом. Он ни на миг не выпустил ребенка из рук. А другой рукой держал холодную ладонь Анжелы. Его пальцы были в ее крови. Лицо — в слезах. Но он молчал.

— Она уходит, — сказала повитуха хрипло. — Помоги мне, Мария!

Помощница снова подала таз, уже другой, пустой. Повитуха опустила в него руки и начала действовать быстро, с какой-то пугающей деловитостью: словно не над женщиной работала, а над куском мяса, над материей, которая все еще могла умереть.

— Кровь идет слишком долго. Надо вытянуть послед. Он не вышел сам — значит, придется вручную.

Анжела бредила. Глаза ее закатывались. Губы были синие. Она что-то шептала — «не давай им забыть», «я слышу море», «Лоретта, ты здесь?» — бессвязные фразы, как будто ее душа уже оторвалась от тела, кружила под потолком, готовясь уплыть.

— Не слушай ее, — сказала повитуха Данте. — Она не с тобой сейчас. Но ты будь с ней.

И он был. Он сидел рядом, с Джо на руках, и держал ладонь Анжелы, все еще холодную, с пятнами крови на почти белой коже. Не знал, что сказать. Только шептал ее имя. Молча. По слогам. Ан-же-ла.

Повитуха просунула руку глубоко внутрь. Ее лицо было каменное, как у старухи, которая тысячи раз видела смерть и каждый раз пыталась ее оттолкнуть голыми руками. Она вытащила сгусток, потом второй. Промыла уксусом. Обожгла спиртом. Снова приложила горячее полотенце. Потом — еще одно.

— Мария, дай мне бинты. Те, что мы стерилизовали.

Мария побледнела, но кивнула. Данте чуть не задохнулся от запаха — кровь, уксус, железо, спирт, горячая ткань. Он чувствовал, как под его ладонью сердце Анжелы все еще бьется, но слабо. Словно птица, которая бьется о стекло в последний раз.

— Надо согреть ее, — пробормотала повитуха. — Она мерзнет. Это плохо. Если матка не сократится — все. Конец.

Она натерла ее грудь спиртом. Запеленала в два одеяла. К телу подложила бутыль с горячей водой.

— Принеси мне мед. Немного. И ложку. Если она сможет проглотить — у нее еще есть силы.

Данте ушел — впервые за все утро — и вернулся с банкой. Повитуха аккуратно приоткрыла губы Анжелы и капнула внутрь сладкий сироп.

— Глотай, bella mia. Ну же. Покажи, что ты еще с нами.

Анжела дернулась. Легкий, почти незаметный судорожный вдох. Она не очнулась — но проглотила. Повитуха снова капнула. Потом — еще. С третьего раза Анжела тихо застонала. Веки ее дрогнули. В уголке глаза показалась слеза.

— Вот так, — сказала старая женщина. — Вот теперь — она останется.

Повитуха медленно выпрямилась. Закуталась в свой фартук. На ее лице не было победы — только усталость и давняя привычка выцарапывать женщин из рук смерти.

— Теперь только ждать. Если к ночи жар не поднимется — выкарабкается.

Данте опустился рядом с ней. Анжела все еще не приходила в себя, но дыхание стало ровнее. Ребенок спал, уткнувшись лбом в его грудь. Снаружи слышно было, как каркнула ворона. Где-то вдалеке — завыл корабельный гудок.

Весна все-таки пришла. И жизнь — осталась.

* * *

Спустя время, когда в один из дней, уже наполненных жизнью, наступила тишина, когда крик младенца смолк и оставил в комнате только слабое дыхание Анжелы и ритмичные вздохи Джо, воздух казался наполненным невидимой силой. Даже в эти мгновения, когда все было так хрупко и неустойчиво, Данте ощущал нечто новое — он ощущал, как внутри него зарождается нечто важное и абсолютное — бесконечное желание заботиться, отдать собственную жизнь за жизнь нового человека.

Анжела лежала на постели, еще не совсем восстановившись после родов. Ее лицо было бледным, с легким румянцем на щеках, а золотистые волосы растрепались, обвиваясь вокруг ее плеч, как легкая вуаль. Она слабо улыбалась, ее глаза казались немного затуманенными, но в них все равно оставалась та теплая, внутренняя сила, которая когда-то привлекла его.

Она держала Джо на руках, его маленькие ручки покоились на ее груди, а его глазки, едва открывшись, уже искали источник еды и утешения. Данте стоял в дверном проеме, его взгляд мягко скользил по комнате, не желая нарушать этот момент. Он чувствовал, как его сердце начинает биться чаще, когда смотрел на свою жену — не только как на свою женщину, а как на мать, с которой теперь у него была общая жизнь.

Анжела не заметила, как Данте подошел ближе. Ее тело было уязвимо, но в этом была какая-то мягкая сила, пронизанная материнским светом. Она аккуратно откинула часть одеяла и, с легкой настороженностью, раскрыла грудь, чтобы кормить своего сына. Ее движения были медленными и осторожными.

Данте остановился у изножья кровати, его взгляд был полон удивления и благоговения. Он видел, как ее кожа, немного покрасневшая после тяжелых родов, оставалась мягкой и теплой. Ее грудь, теперь