Город, который нас не помнит - Люсия Веденская

Но никто еще не знал, что зима 1928 года будет самой холодной за десятилетие. И самой короткой.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Утро 1 января 1928 года

В квартире было тихо. Зимнее утро пробиралось сквозь шторы — не яркое, рассеянное, молочно-серое. На кухне все еще пахло вчерашними булочками с анисом и жареной полентой, которую Анжела готовила к праздничному ужину. Плита остыла, но тепло все еще держалось в стенах.

Анжела проснулась первой. Осторожно выскользнула из-под одеяла, чтобы не разбудить Данте, и натянула шерстяной халат поверх рубашки. Дом был холоден, как всегда в начале января, но в комнате Джо уже было слышно шорох — он ворочался, хныкал, требовал внимания.

— Сейчас, мой сладкий, — прошептала она, поднимая его на руки. Джо уткнулся носом ей в шею, как делал это с рождения, теплый и тяжелый, с запахом детства и молока.

На полу в коридоре спала собака — пожилой дворняга, которого Данте несколько месяцев назад подобрал на улице. Она подняла голову, посмотрела на Анжелу и Джо, но не встала.

Анжела тихо прошла на кухню. Поставила воду. Взяла чашку, потрескавшуюся по краю, и налила туда остатки вчерашнего кофе. Джо устроился у нее на бедре, зевал, потирая глаза.

Через несколько минут проснулась Лоретта. Она вышла в коридор босиком, в длинной ночной рубашке, с заплетенной на ночь косой.

— Мам, а ты уже печешь?

— Нет, только встала. С Новым годом, amore mio.

— С Новым годом, — повторила девочка, обняв мать за талию, стараясь не мешать Джо, и прижалась к ней всем телом, как делают дети, когда им нужно не утешение, а просто подтверждение того, что ты — здесь, что мир не исчез.

Потом появилась Вивиан — как всегда, веселая и растрепанная, с мягким голосом, полным еще сна:

— А подарки будут? Или Санта уже не ходит, если у нас нет камина?

— У нас есть любовь. — Анжела усмехнулась, поцеловала ее в лоб. — Это лучше любого камина. А Санта приходит только на Рождество.

В это время в дверном проеме кухни появился Данте. Он был в майке и брюках, волосы растрепаны, на лице — тень недавнего сна. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и смотрел на них — на троих детей, окруживших Анжелу, будто втроем они составляли какую-то магическую фигуру, в которую он, мужчина, вошел позже. Но теперь — навсегда.

— Вы решили устроить завтрак без меня? — спросил он хрипло.

— Только начали. У тебя еще есть шанс.

Он подошел, поцеловал Анжелу в висок, Джо — в макушку, Лоретту — в лоб, а Вивиан щелкнул по носу, заставив ее хихикнуть. Потом начал доставать хлеб, масло, остатки прошутто.

— Мы выживем, — сказал он негромко. — Несмотря ни на что. Этот год будет лучше.

Анжела не ответила. Она просто посмотрела на него. Долго. С любовью — и с болью. Как смотрят женщины, которые больше не верят словам, но все равно держатся за родной голос.

Анжела сидела в кресле у окна, с пледом на коленях. Ее пальцы бессознательно скользили по шву ткани — туда-сюда, туда-сюда. Данте устроился напротив, с чашкой в руках, молчал. Он знал: когда Анжела долго молчит, это не значит, что у нее нет слов. Напротив.

— Ты изменился, — сказала она наконец, не глядя на него.

— В какую сторону?

— В ту, что пугает.

Он поставил чашку, медленно, как будто глиняная посуда могла разбиться от резкого движения.

— Я работаю. Мы снова стоим на ногах. Я делаю, что должен, Анжела.

— Но я вижу, как ты уходишь. Морально. Физически. Весь день ты где-то. Ночами — тоже. А когда возвращаешься, тебе не до нас. Не до Джо. Не до меня.

— Это не так, — мягко сказал он. — Просто сейчас все сложно. Надо закрепиться. Надо, чтобы этот бар не стал еще одним списанным долгом.

— А я? — Голос ее дрогнул. — Я стала списанным долгом?

Он быстро пересек комнату и опустился перед ней на колени.

— Не смей так говорить. Не думай даже. Ты — это все, что у меня есть. Ты и дети. Ты моя крепость.

— Тогда почему я все время чувствую, что ты уходишь туда, где я не могу быть с тобой? Что ты снова ввязываешься в то, откуда не возвращаются?

— Потому что ты слишком умная, — с горечью сказал он. — Потому что ты все чувствуешь. Да, я снова рядом с людьми, от которых отрекся. Но не потому, что хочу. Потому что иначе — никак. Либо мы, либо они. Либо наши дети сыты, либо мы теряем все.

Она опустила взгляд.

— Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что могу остаться одна. Что тебе выстрелят в спину в подворотне, как Альдо. Или ты просто не придешь домой. А я не смогу снова через это пройти. Не смогу. Не с тремя детьми.

Данте молчал. Потом осторожно положил голову ей на колени.

— Я делаю все, чтобы жить, Анжела. Чтобы жить ради вас. Но да, я тоже боюсь. Я просыпаюсь ночью и смотрю на Джо — и сердце мое сжимается. Потому что я знаю, в каком мире мы его растим. Я знаю, кто я, и что однажды он это узнает.

— А если бы можно было уехать? Уехать далеко. Сменить имена. Забыть. Начать заново.

Он покачал головой.

— Не для нас. Мы — не те, кому дают второй шанс. Только тем, кто вовремя уходит. А я... я остался.

Она долго гладила его по волосам. Потом тихо прошептала:

— Обещай мне, что не уйдешь в ночь без меня. Что если придет день — мы пойдем вместе.

Он не ответил. Только крепче прижался к ее коленям.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Январь 1929 года

Прошел еще год. Один из тех, что тянутся тяжело, будто под кожей. Без катастроф, но с ощущением, будто живешь в доме, где треснули стены — еще держатся, но вот-вот рухнут.

Жизнь шла. Джо подрос — крепкий, бойкий, с нахмуренным лбом отца и добрыми глазами Анжелы. Лоретта уже спорила со взрослыми на равных, Вивиан устраивала концерты из кухонной посуды, а Данте… Данте приходил домой все позже, все тише. Он стал почти незаметным — тенью, которую узнавали только по запаху табака и мятой ткани пальто.

Анжела не спрашивала, что он делает. Не потому что не хотела знать — потому что боялась ответов.

Люди продолжали исчезать. О друзьях говорили в прошедшем времени, не дожидаясь официальных известий. Кто-то «уехал», кто-то «пропал», кто-то «больше не появлялся». Они с Данте уже почти не