Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Добрый.

Он спустился медленно, с тетрадью в руках.

— У нас доклад почти готов.

— Почти — опасное слово.

— Зато честное.

— Можно посмотреть?

— Не сейчас.

— Почему?

— Там есть раздел про тебя.

Я замерла.

— Про меня?

— Не радуйся. Небольшой.

— Очень успокоил.

Он посмотрел на Романа.

— Папа не правил.

— Совсем? — спросила я.

— Один раз предложил заменить “папа стал нормальнее” на “папа стал внимательнее”.

— И?

— Я оставил оба. Для баланса.

Роман спокойно сказал:

— Это справедливо.

Марк прищурился.

— Ты сегодня подозрительно согласный.

— Я стараюсь не вмешиваться в авторский стиль.

— Кто вы и что сделали с папой?

Ася хихикнула.

И этот звук оказался таким важным, что мы все на секунду замолчали.

Смех вернулся.

Не весь.

Не сразу.

Но маленький кусочек уже был здесь.

На кухне меня ждал беспорядок.

Настоящий.

Не стилизованный под живой дом, не аккуратно разрешённый, не “мы сейчас всё уберём до прихода гостей”. На столе лежали листы доклада, клей, цветная бумага, тарелка с яблоками, моя зелёная кружка, две детские чашки, Романова чашка и Семён, сидевший в центре на картонном круге.

— Что это? — спросила я.

Ася гордо сказала:

— Семейный вечер без режима.

— А режим в курсе?

Марк ответил:

— Его не пригласили.

Инга Павловна у двери произнесла:

— Я возражала.

— Но не победили, — сказала Ася.

— Я выбрала стратегическое невмешательство.

— Это значит “разрешила”, — перевёл Марк.

— Это значит, что я временно не применяю административные меры.

Я рассмеялась.

Роман стоял рядом со столом и не пытался ничего переставить.

Вообще.

Даже когда край листа наполовину свисал вниз.

Даже когда Ася положила карандаш прямо на чистую тарелку.

Даже когда Семён занимал площадь, явно превышающую его моральные полномочия.

Я посмотрела на него.

— Вам тяжело?

— Очень.

— Но держитесь?

— На честном слове.

Марк поднял голову.

— Пункт двадцать три. Папа разрешил беспорядок, но страдает культурно.

— Не культурно, — сказала Ася. — Он один раз сильно посмотрел на клей.

— Клей выдержал?

— Да. Клей смелый.

Роман сел за стол.

— Я учусь не смотреть на клей так, будто он виноват.

— Он не виноват, — сказала Ася. — Он полезный.

— Спорно, — пробормотала Инга Павловна.

— Инга Павловна, — сказал Марк, — вы тоже участвуете в вечере без режима.

— Я наблюдаю.

— Это начальная стадия участия.

Я села за стол, и на секунду всё стало почти как раньше.

Почти — потому что я чувствовала, как осторожны дети.

Почти — потому что Роман не делал ни одного лишнего шага.

Почти — потому что моя кружка стояла передо мной на своём месте, но я ещё не знала, имею ли право считать это место своим.

Ася показывала проект: дом из картона, но не похожий на прежние её рисунки. Этот дом был разрезной. Каждая стенка держалась на ленточке и могла открываться. Внутри были комнаты, смешные подписи, маленькие бумажные фигурки. Семён на крыше. Инга Павловна у полки. Марк у стола с тетрадью. Роман на кухне со сковородкой.

— Почему со сковородкой? — спросил он.

— Потому что сырники.

— У меня не было сковородки в руках.

— Но могла быть.

— Это художественное допущение, — сказал Марк.

— А где я? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Ася открыла боковую стенку.

Я была там.

Не в центре.

Не с огромной подписью “мама”.

Не рядом с Романом как украшение.

Я стояла у кухонного стола, с кружкой в руке, рядом со всеми. Не главнее. Не дальше. Просто на своём месте.

Под фигуркой было написано:

“Вера. Сама”.

Я долго смотрела на это слово.

Сама.

Не “наша”.

Не “мама”.

Не “невеста”.

Не “помощник”.

Вера.

Сама.

— Я старалась не давить, — сказала Ася очень тихо.

Вот теперь мне пришлось сжать пальцы под столом.

— У тебя получилось, — ответила я.

Марк, не глядя на меня, добавил:

— Я проверял формулировку.

— Спасибо, редактор.

— Пожалуйста.

Роман молчал.

Но я почувствовала его взгляд.

Не торопящий.

Не виноватый.

Тихий.

После ужина дети ушли наверх доделывать доклад, хотя Ася заявила, что доклад уже почти семейный и должен спать на кухне. Инга Павловна объявила, что доклады не спят на кухне. Марк предложил провести исследование. Инга Павловна сказала, что исследования после восьми вечера запрещены здравым смыслом. Ася спросила, где этот здравый смысл живёт и можно ли ему нарисовать тапочки.

Дом звучал.

Не громко.

Но звучал.

И когда мы с Романом остались на кухне вдвоём, я уже не чувствовала прежней пустоты между нами.

Чувствовала осторожность.

А ещё — что-то похожее на начало.

Роман поставил чайник.

— Чай? — спросил он.

— У вас хороший. Даже страшно.

— Могу испортить.

— Не надо. Вы уже достаточно стараетесь.

Он достал мою зелёную кружку.

Не свою.

Мою.

Поставил передо мной.

— Можно? — спросил он.

Я посмотрела на кружку.

Потом на него.

— Можно.

Он налил чай.

Сел напротив.

Не рядом.

Не слишком близко.

На том расстоянии, где можно говорить и не прятаться.

— Я хотел поговорить здесь, — сказал он, — потому что здесь я чаще всего ошибался.

— На кухне?

— Да.

— Странно. Я бы выбрала кабинет. Там у ошибок официальный вид.

— В кабинете я ошибался понятно. Документы, формулировки, решения. А здесь — важнее. Здесь я часто пытался быть отцом, но уходил в режим. Пытался говорить с вами, но уходил в контроль. Пытался не смотреть на то, что дом меняется, потому что боялся, что если признаю, то не смогу без этого.

Я грела ладони о кружку.

— А теперь?

— Теперь не могу.

Я подняла глаза.

— Роман.

— Это не просьба. Не аргумент. Просто правда.

Он сделал паузу.

Не ту, где закрывается.

Другую — где даёт мне время.

— Эти дни без вас были нужны, — сказал он. — Я не хотел этого признавать. Мне хотелось приехать, привезти вас обратно, объяснить детям, что всё наладилось, и поверить, что дом снова живой. Но тогда вы были бы правы. Я снова сделал бы вас решением.

— А сейчас?

— Сейчас я понял, что дом должен жить не потому, что вы всё держите. А потому что мы сами