Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

Звучит как сказка про Репку, но совсем не весело. Представляю, что Федору Михалычу обо мне в крае рассказали. Даже странно, что он не отправил меня на психиатрическую комиссию. Но этот вопрос я задам ему лично. Знаю, он тоже сегодня на работе.

— Тогда и мне расскажи, — хмурюсь я. — Какого рожна в деле не хватает документов, касающихся Олега Фомина?

Кирилл тушуется, но нехотя признаётся:

— Твой отец настоятельно попросил их убрать. Ну, и раз обыск всё равно не санкционировали и вообще, причастность Фомина не подтвердилась, я убрал.

Догадываюсь почему. Папа боялся, что это может привести к шумихе вокруг Меркурия. Его редко волнует что-то кроме интересов сети.

— И что теперь, Малина, вернешься обратно? — осторожно интересуется Скворцов, заметив, что я собираюсь уйти. — И кто тогда со мной в кабинете сидеть будет?

Я кривлю губы в усмешке:

— Посидишь один, Скворчонок. Свято место пусто не бывает.

Сидел ведь с ним кто-то до меня, значит найдется кто-то и после. Краевое руководство любит напоминать, что незаменимых людей нет и в этом есть доля правды. Таков круговорот следователей в природе.

— Я буду скучать по бутербродам. — Захар театрально вздыхает и, кажется, готов даже пустить скупую мужскую слезу. — По твоим убийственным взглядам. Блин, Малина, да я даже по пинкам буду скучать! Оставайся!

Переубедить меня у него не получится. Когда на одной чаше весов возвращение к привычной жизни и скорый отъезд из этого города, а на другой — возможность раздавать Захару пинки, выбор очевиден.

Не откладывая в долгий ящик, я направляюсь в кабинет руковода. Приёмная пуста — у Светочки сегодня выходной. Завтра она будет жалеть, что большая часть сплетен о моём несостоявшемся убийстве прошла мимо неё.

Замираю перед дверью на пару секунд, позволив памяти вернуть меня в момент первой встречи с Семеновым. Слова «вот она какая, Мальвина», звучат в голове его насмешливым голосом, но злости больше не вызывают. Пожалуй, Костя — единственный человек, по которому я, покинув навсегда этот город, стану по-настоящему скучать. Настолько глубоко ныряю в воспоминания, что не удивилась бы, сиди начальник оперов сейчас в кабинете Крылова на прежнем месте, но его нет. Федор Михалыч один. Когда я вхожу, он поднимает голову от документов на столе:

— Здравствуй, Алина, — спокойно приветствует руковод.

Он не разглядывает меня так же, как остальные коллеги. Жалеть, к счастью, тоже не собирается. Знает зачем я пришла. Поэтому я тоже не собираюсь тянуть:

— Почему сразу не сказали? — тихо спрашиваю я, останавливаясь напротив его стола.

В отличие от остальных, у Крылова был выбор. Очевидный выбор, который он почему-то не сделал. Но руковод предпочел не просто оставить меня в своём отделе, а еще и дать возможность расследовать дело, к которому я теоретически не могла иметь доступа. Он отвечает вопросом на вопрос:

— А что бы ты сделала?

Это интересный вопрос. У меня не очень хорошая фантазия и, представив, что Федор Михалыч две недели назад говорит: «я знаю, зачем ты здесь», сознание впадает в ступор. Я честно признаюсь:

— Не знаю. Я ведь приехала сюда, когда совсем отчаялась.

— Я так и подумал, — отзывается он бесстрастно и лаконично.

Рада, что Крылов не говорит большего, потому что он всё-таки меня пожалел. Пожалел тогда и жалеет сейчас. У Федора Михалыча две достаточно взрослые дочери, а он, наверняка, хороший и понимающий отец. Как минимум, потому что ни одной из них он не позволил связать свою жизнь со следствием.

— А почему меня от дела не отвели? Вы ведь должны были.

Этот вопрос я задаю с опаской. Подсознательно уже знаю ответ. Он всё это время был на поверхности, и не увлекись я поисками убийцы, давно бы всё поняла.

— Меня об этом один человек настоятельно попросил. — Крылов с сомнением щурится — не уверен, что следует рассказывать об этом, но всё же продолжает: — Он обещал, что присмотрит за тобой и не позволит влезть в неприятности.

Нет необходимости уточнять, о ком идет речь. Живи всё ещё в моей голове оптимистка-Ри, она сказала бы, что Костя заботился обо мне и хотел помочь, но Ри в голове больше нет, а я считаю иначе. Чувствуя себя виноватым, Семенов вынужденно взвалил на себя ответственность за мою безопасность и всё это время нянчился со мной из-за этого обещания. Теперь мне не только из города сбежать хочется, а еще и провалиться сквозь пол четырех этажей сразу.

— В любом случае, спасибо, что позволили найти убийцу, — отвечаю я со сдержанностью, которой не чувствую. — Теперь он понесет ответственность за содеянное, а я хотела бы вернуться в свой отдел.

И чем скорее, тем лучше. Потому что теперь я чувствую себя неловко и странно. Не только из-за Кости. Еще и из-за того, что считала ленивыми дураками тех, кто всё это время, не вмешиваясь, позволял мне идти к цели. Щеки заливает румянец.

— Может останешься? — неожиданно предлагает Крылов. — Хотя бы еще на пару месяцев? Ты ведь занимала в крае должность старшего следователя, а сюда перевелась на нижестоящую. Ты нужна нам здесь, Алина.

Возможно, у него тут и в правду недобор кадров. Возможно, Федор Михалыч снова жалеет меня или отдаёт дань вежливости. Возможно его впечатлило мое рвение по делу Деклешева. Или есть другие причины? Я переспрашиваю:

— Для чего?

— Как минимум — потому что кроме тебя никто не хочет сидеть со Скворцовым, — смеётся он, но тут же серьезно добавляет: — Как максимум, у меня есть для тебя интересное дело.

Это уже не похоже на вежливость. Моя репутация в крае сильно подмочена после случившегося с Ариной. Не всякий руковод захочет иметь в подчинении следователя, не имеющего психиатрического диагноза лишь потому, что он старательно и сознательно избегает психиатров. Поэтому я недоверчиво переспрашиваю:

— Какое?

Собеседник усмехается. Он искренне рад моей заинтересованности:

— Что скажешь про расследование дела по ОПГ[1]?

Но я и до этого вопроса поняла, что остаюсь. Ведь оказывается, что для того, чтобы продолжать работать в сумасшедшем ритме, не спать, выезжать по ночам на осмотры, человеку нужно подозрительно мало: раскрытое убийство, иллюзия справедливости и понимание, что твои усилия кто-то оценил.

Через пятнадцать минут я возвращаюсь в кабинет, пытаясь понять собственное настроение. Смятение? Воодушевление? Энтузиазм?

— Пляши, Скворчонок, я передумала, — заявляю я