Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

переоценить. Тем не менее не секрет, что врачи с куда большей охотой ищут философские основания своего искусства именно в литературе, а не медицине или, скажем, философии. Чтение Литтре, Ренана и Тэна вдохновило большее число медиков, нежели чтение Ришерана или Труссо; очень важно понимать, что мы приходим в медицину, пребывая в полном неведении относительно медицинских теорий, но не без предварительного представления о значении тех или иных медицинских понятий. Распространение идей Конта в медицинской, научной и литературной средах было заслугой Литтре и Шарля Робена – первого заведующего кафедрой гистологии при медицинском факультете Парижского университета [2]. Отзвук идей Конта особо отчетливо слышится в области психологии. Мы слышим его, когда читаем Ренана: «Сон, безумие, бред, лунатизм, галлюцинации образуют набор явлений, которые приносят индивидуальной психологии гораздо больше пользы, чем нормальное состояние. Ведь явления, которые слабо выражены в нормальном состоянии в силу слабой интенсивности, более ощутимо проявляются в моменты припадков за счет возрастания последней. Физик не изучает гальванизм на примере тех низких количественных показателей, которые могут быть зафиксированы при наблюдении за природой, но в ходе эксперимента увеличивает их значение, чтобы упростить изучение этого феномена, при этом имея в виду, что законы в таком усиленном проявлении тождественны их естественному эквиваленту. Точно так же человеческая психология должна основываться на изучении безумия, сновидений и галлюцинаций, которые сопутствуют человеческому духу на протяжении всей его истории» [99, 184]. В своем исследовании, посвященном Теодюлю Рибо, Людвиг Дюга убедительно показал родственную связь между его методологическими воззрениями и идеями Конта и Ренана, друга и покровителя Рибо [37, 21 et 68]: «Физиология и патология <..>, имеющие дело как с телом, так и с духом, противопоставляются друг другу не как две противоположности, а как две части целого. <..> Патология как дисциплина основывает свой метод одновременно на наблюдении и экспериментировании. Это мощный исследовательский инструмент, плодотворный в плане результатов. Болезнь – это изящный эксперимент, поставленный самой природой в конкретных обстоятельствах при помощи методов, недоступных человеку. Тем самым природа достигает недостижимого» [100].

Не менее глубокое влияние Клод Бернар оказал и на поколение медиков, живших в период с 1870 по 1917 год. Как было установлено в работах Пьера Лами и Дональда Кинга касательно отношений натурализма и биомедицинских доктрин, это влияние напрямую исходило от физиологии Клода Бернара, тогда как более опосредованно – от литературы. Это у Клода Бернара сам Ницше заимствует идею, согласно которой патологическое однородно нормальному. В Воле к власти немецкий мыслитель цитирует длинный пассаж о здоровье и болезни, взятый из Лекций о температуре тела у животных [3]: «Ценность всех болезненных состояний заключается в том, что они показывают как бы через увеличительное стекло, известные нормальные – но в нормальном виде плохо различимые – состояния»[5].

Этих общих замечаний достаточно, чтобы показать, что тезис, смысл и значение которого мы хотели бы определить, не был взят с потолка. История идей не обязательно совпадает с историей науки, но поскольку ученые живут не в строго научной среде и окружении, история науки не может пренебречь историей идей. Можно утверждать, что деформации, которым идеи из научной среды подвергаются в культурной среде, могут раскрыть истинное значение истории идей[6].

Мы приняли решение выстроить наше изложение вокруг Конта и Клода Бернара, поскольку эти авторы отчасти умышленно сыграли роль главных защитников этого тезиса [4]. Отсюда предпочтение, отданное именно этим авторам, а не другим упоминаемым персоналиям. Если мы и решили обратиться к идеям Лериша, добавляя их к нашему изложению Бернара и Конта, то лишь поскольку последний выступает их антиподом. Как для медицины в целом, так и физиологии в частности, Лериш – обсуждаемый автор, и это не последнее из его достоинств. Но, возможно, изучение его наследия в исторической перспективе обнаружит в его идеях глубину и научное значение, о которых мы и не подозревали. Даже если мы вынесем за скобки научный авторитет Лериша, нельзя отказать выдающемуся практику в том, что его компетенция по вопросам патологии была куда как выше, нежели у Конта и Бернара. Впрочем, в контексте рассматриваемой проблемы небезынтересно, что в настоящий момент Лериш занимает кафедру медицины в Коллеж де Франс, которая некогда снискала свою славу благодаря Клоду Бернару. Тем ценнее различие между этими авторами.

II. Огюст Конт и «принцип Бруссе»

Огюст Конт утверждает реальное тождество патологических и соответствующих им физиологических явлений на протяжении трех основных этапов своей интеллектуальной биографии: во время подготовки к Курсу позитивной философии (в этот момент он дружил с Сен-Симоном, с которым расстался в 1824-м [5]), в так называемый период позитивной философии, а также в период «Системы позитивной политики», частично отличный от предыдущего. Конт приписывает «принципу Бруссе» универсальную значимость, таким образом распространяя его действие на биологические, психологические и социологические явления.

В 1828-м, осмысляя трактат Бруссе Раздражение и безумие, Конт выражает свою приверженность этому принципу и находит ему оригинальное применение [26]. Хотя подобные идеи встречаются уже у Биша, а до него – у Пинеля, согласно Конту, именно Бруссе провозгласил, что существующие болезни не что иное, как симптомы, тогда как нарушение жизненных функций обусловлено поражением органов или, скорее, тканей. Конт добавляет: «Никогда фундаментальное отношение между патологией и физиологией не получало столь строгой и удовлетворительной формулировки». Бруссе действительно сводит все болезни «к избытку или недостатку раздражения тканей относительно того его уровня, что образует нормальное состояние». Таким образом, болезни возникают всякий раз, когда стимулы, необходимые для поддержания здоровья, изменяются по интенсивности.

С этого дня Конт будет возводить нозологическую концепцию Бруссе в ранг общей аксиомы, и не будет преувеличением заявить, что он приписывает ей ту же догматическую ценность, что и закону Ньютона или принципу Д'Аламбера. Впрочем, несомненно, что в ходе своих попыток связать фундаментальный социологический принцип («прогресс лишь развитие порядка») с более общим принципом, способным придать первому законную силу, Конт колеблется между принципом Бруссе и принципом Д'Аламбера. Он то вспоминает, как Д'Аламбер сводит законы сообщения движения к законам равновесия [28, I, 490–494], то ссылается на афоризм Бруссе. Позитивная теория преобразования явлений «полностью сконцентрирована в этом универсальном принципе, который вытекает из расширенного толкования великого афоризма Бруссе: всякое преобразование, носит ли оно естественный или искусственный характер, касается лишь интенсивности соответствующего явления <..>. Несмотря на изменение по степени, явления сохраняют идентичное устройство, тогда как заявления о любом природном различии – изменении класса – принимаются за противоречивые» [28, III, 71]. В силу своих попыток найти системное применение этого принципа в других областях Конт осмеливается заявить свои права