Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем

возвращает себе свое первоначальное значение. Это обыденное понятие для описания технической деятельности. Человек приспосабливает [adapte] свои орудия, а косвенно и свои органы, к конкретному материалу или ситуации. В XIX веке, когда этот термин был введен в биологию, его семантика подразумевала отношение с внешней средой, идею столкновения между органической формой и окружением, которому она противостоит. Впоследствии это понятие было теоретически осмыслено через два противоположных принципа, один из которых был телеологическим, а другой – механистическим. Согласно первому, живое существо приспосабливается в соответствии с поиском удовлетворения от реализации своей функции; согласно второму, живое существо приспосабливается в силу потребностей механического, физико-химического или биологического порядка (реакция на других существ, населяющих биосферу). В рамках первой интерпретации адаптация является решением проблемы оптимума в результате сопоставления фактически данных ресурсов среды и требований живого существа; во втором случае адаптация выражает состояние равновесия, нижний предел которого определен худшим исходом для организма, а именно риском смерти. Но в обеих теориях среда считается физическим, а не биологическим фактом, то есть фактом сформировавшимся, а не тем, который еще только предстоит сформировать. Если же отношение между организмом и средой рассматривается как результат подлинно биологической деятельности, то есть как поиск ситуации, в которой живое существо не претерпевает, а активно отбирает те воздействия и качества, что отвечают его требованиям, то среда, в которой оказываются живые существа, размежевывается ими и сосредотачивается вокруг них. В этом смысле организм вовсе не заброшен в среду, под которую ему предстоит прогнуться, но структурирует свою среду, одновременно разворачивая свои органические возможности [68].

В частности, подобный подход к нормальности верен применительно к жизненной среде и образу жизни человека, живущего внутри различных видов техно-экономических ансамблей, которые, составляя часть конкретной географической среды, в меньшей степени характеризуются деятельностью, которая навязывается им извне, нежели выбором оной. В подобных условиях нормальное и ненормальное определяются не столько столкновением двух независимых причинных рядов, представленных организмом и средой, сколько количеством энергии, которой располагает органический агент, чтобы размежевать и структурировать то поле опыта и начинаний, которое называется его средой. Но некто спросит: где же та мера количества энергии, что отделяет нормальное от ненормального? Ее нельзя найти в каком-то ином месте, нежели в истории каждого из нас. Каждый устанавливает свои нормы, выбирая свою модель самоосуществления: по сути своей норма марафонца не совпадает с нормой спринтера. Каждый из нас изменяет нормы, основываясь на своем возрасте и более ранних нормах. Норма бывшего спринтера более не совпадает с его нормой во времена, когда он был чемпионом. Норма, другими словами, соответствует биологическим законам старения, что постепенное сокращение резерва органической безопасности влечет за собой снижение порога сопротивляемости агрессивным воздействиям среды. Нормы дряхлого старика были бы приняты за явные недостатки у взрослого мужчины. Признать индивидуальную и хронологическую относительность норм не означает впасть в скептицизм перед лицом многообразия норм, но проявить терпимость к их вариативности. В Эссе 1943 года мы назвали нормативностью биологическую способность ставить под вопрос привычные нормы, если того требует критический характер текущей ситуации, а также предложили определять здоровье на основе тяжести органических кризисов, преодолеваемых путем установления нового органического порядка [69].

* * *

В восхитительно-будоражащем Рождении клиники Мишель Фуко показал, как Ксавье Биша заставил «медицинский взгляд обратиться на саму смерть», чтобы потребовать «от смерти отчета о жизни» [70]. Не хотелось бы думать, что в момент написания Эссе нам – а мы не физиологи – хватило заносчивости требовать у болезни отчитаться о здоровье. Прямо сейчас довольно очевидно, что в этом и состояла наша амбиция. Впрочем, мы находим облегчение и утешение в том факте, что Анри Пекиньо преследовал схожие цели: «В прошлом все люди, пытавшиеся учредить науку о нормальном, не отправляясь от непосредственных данных патологического, получали лишь смехотворные результаты» [71]. Выражая убеждение (получившее свою теоретическую разработку выше), что познание жизни, как и общества, отдает приоритет нарушению, а не постоянству, мы хотим закончить наши новые размышления о нормальном и патологическом, предложив набросок парадоксальной патологии нормального человека и продемонстрировав, что осознание биологической нормальности содержит определенное отношение к болезни и прибегает к последней как к пробному камню, который признаётся и затребуется подобным осознанием.

Как следует понимать «болезнь нормального человека»? Не в том смысле, что только нормальный человек может стать больным подобно тому, как только невежда может стать ученым. В равной степени и не в том смысле, что иногда незначительные происшествия нарушают, при этом не искажая, постоянство и равновесие: насморк, мигрень, зуд, боль в животе – всякое происшествие, не расцениваемое в качестве симптома или в качестве сигнала тревоги без повода для беспокойства. Болезнь нормального человека – расстройство, которое рождается при длительном постоянстве нормального состояния, нетленном единообразии нормального; это болезнь, которая рождается из отсутствия болезней, из такого существования, что почти несовместимо с болезнью. Следует признать, что нормальный человек может принять себя за нормального лишь в мире, где никто не является таковым, признать себя способным заболеть подобно тому, как лоцман осознаёт, что может сесть на мель, а учтивый человек осознаёт свою способность проявить небрежность. Нормальный человек чувствует, что может «посадить на мель» свое тело, но также убежден, что сумеет не допустить этого. В разговоре о болезни нормальный человек – тот, кто выражает уверенность в своей возможности сопротивляться и даже победить то, что легко погубило бы другого человека. Таким образом, если он хочет считать и называть себя нормальным, ему требуется вовсе не предчувствие болезни: он должен ощутить, как ее тень нависла над ним.

Если ты не болеешь в мире, где есть больные, то со временем начинаешь испытывать дискомфорт [malaise]. Что если это не потому, что некто сильнее болезни и других людей, но банально потому, что ему повезло не заболеть? И что если, как только эта удача закончится, упомянутый нормальный человек окажется столь же – или даже более – слабым и безоружным, чем все остальные? Так нормальный человек начинает волноваться насчет своей возможности остаться нормальным и ощущает потребность в болезни, чтобы испытать свое здоровье. Это волнение подталкивает его к бессознательному поиску и провоцированию болезни, поиску испытания. Болезнь нормального человека – изъян в биологическом доверии к себе самому.

Разумеется, наш набросок патологии нормального человека – вымысел. Несложно догадаться, что он идет по стопам Платона: «Думаю, мы только в просторечье так выражаемся: „ошибся врач“, „ошибся мастер счета“ или „учитель грамматики“; если же он действительно то, чем мы его называем, он, я думаю, никогда не совершает ошибок. По точному смыслу слова, раз уж