Неврозы: клиника, профилактика, лечение - Михаил Ефимович Литвак
В это время ребенка определили в детский сад. Когда мать приводила его туда, он начинал цепляться изо всех сил за ее платье, плакать, кусаться и царапаться. Когда же его все-таки отрывали от мамы, Б. забивался в угол и не подходил к детям, бегавшим вокруг него. «Я не помню, чего я боялся. Помню, вся атмосфера детского сада была нестерпимо чуждой, враждебной. Возможно, агрессивность некоторой части детей вынудила меня замкнуться». Так прошел месяц, и родители вынуждены были забрать ребенка из детского сада и продолжить воспитание дома.
Когда Б. было пять лет, его оставили надолго днем одного в квартире. С наступлением темноты ему стало страшно. Свет включить он не мог. Забился в угол и проплакал до прихода родителей. С тех пор появился страх темноты. В это же время родители разошлись, и Б. стал жить с мамой и бабушкой.
В семь лет была диагностирована закрытая форма туберкулеза. «В тубдиспансере была та же невыносимая детсадовская атмосфера. Продержался здесь не более недели. Родители добились моего перевода на амбулаторный режим».
В школу Б. пошел с удовольствием, но и там отношения с детьми не сложились, хотя друг был. После одного из конфликтов возникло стойкое отвращение к коллективным действиям всякого рода. Когда больной учился в первом классе, девочки на 23 февраля подарили мальчикам игрушечные автомобили. Ребята, в том числе и наш больной, договорились подарить девочкам на 8 Марта духи. «Задумано было хорошо. Все держались загадочно и с достоинством. Девочки пытались угадать, что же мы подарим… И вот тут произошло событие, которое я так хорошо и отчетливо помню. Девочка, с которой я сидел за одной партой, на перемене сказала мальчикам, что знает содержание подарка. Мальчики, не спрашивая, что именно мы хотим подарить, потребовали от нее имя информатора. Она назвала мое имя. Почему она решила так сделать, я не знаю. Я стоял в другом конце коридора и читал учебник. Ко мне подбежала ватага мальчишек. Они схватили меня за руки, за ноги и потащили в темный угол коридора. Там меня «распяли», как Христа, на стенке. Несколько человек держали меня за руки и ноги, а остальные подходили и били кулаками по лицу и в живот ногами. Били почти все. Каждый удар сопровождался криком: «Предетель!». Я не понимал, за что меня бьют. Мне сильно разбили нос, подбили оба глаза, наставили синяков на всем теле, шишек на голове. Сознания не терял. Казалось, прошла целая вечность. На самом деле перемена длилась десять минут. Когда прозвенел звонок, все бросились в класс, оставив меня лежать на полу. Я с трудом поднялся и побрел домой, не надевая пальто. Эта история прогремела на всю школу. Потом все участники избиения извинились передо мной (неискренне, конечно). Из этой истории я вынес одно глубокое убеждение: жизнь устроена несправедливо, в ней хозяйничает физическая сила, люди предпочитают не думать, а вешать ярлыки, коллектив лишь усиливает эту несправедливость и жестоко подавляет всякое проявление индивидуальности. Усилилась также нелюбовь к женскому полу. Не люблю я с тех пор и праздник 8 Марта. Что-то неприятное шевелится в глубине души в этот день».
Через месяц наступило обострение туберкулеза, и Б. попал в больницу. В школу долго не ходил, но от класса не отстал, так как учился отлично и продолжал заниматься самостоятельно во время болезни.
Лет с десяти воспитанием сына стал достаточно регулярно заниматься отец. «Был установлен строгий режим: после школы – за Дон. Если зима – бег, раздевание по пояс, растирание снегом, подтягивание на крепкой ветке дерева. Если лето – купание, бег, хождение на руках, упражнения с грузом. Затем домой – английский язык, уроки. Такой режим позволил мне за полгода стать крепким, подтянутым, приобрести иммунитет к простудным заболеваниям и выучить английский язык. Одновременно шел процесс приобретения общей культуры (постоянные беседы и рассказы отца, его личный пример)».
Примерно в 11 лет появились навязчивые движения. Больной периодически то дергал кистью правой руки, то высоко поднимал брови, то рычал. Навязчивости чередовались, одна вытеснялась другой. Родители Б. неоднократно прибегали к помощи невропатолога и психиатра, которые назначали транквилизаторы, однако эффекта это не давало. Обращались к знахарям, пытались насильно удерживать от навязчивых движений, но от этого их выраженность только усиливалась. Отец к тикам относился спокойнее, и при нем они наблюдались реже.
С возрастом занятия с отцом становились все серьезней и углубленней. Кроме английского языка, Б. изучил немецкий и французский, начал заниматься философией по английской книге Рассела «История западной философии». «Это было нечто вроде философской дискуссии на английском языке. Прочитаю главу, познакомлюсь с Лейбницем и Кантом и говорю с отцом о мировоззрении этих мыслителей, ищу недостатки, нахожу достоинства. В 8-м классе вел занятия в кружке любителей английского языка, где были люди 30–40 лет».
Однако чувство тревоги не покидало Б., и навязчивости продолжались. Он всегда чувствовал недостаток в друзьях-сверстниках, но общего языка с ними найти не мог. «Мне просто не о чем было с ними говорить. Когда они играли в фантики, я читал Шопенгауэра. Если я пытался что-то им рассказать, они крутили у виска пальцем или просто смеялись надо мной. Я общался с преподавателями университета, научными работниками, поэтами. Однако взрослые люди не могут быть друзьями ребенка. Всегда оставалась какая-то приниженность. Своих однокашников я иногда начинал презирать, даже ненавидеть. Таким образом, меня не покидало чувство глухого недовольства собой и окружающими».
Навязчивые движения продолжались. «Если в 11–12 лет я мог рычать, то к 17–18-летнему возрасту я перевел тики вовнутрь (например, напряжение мышц брюшного пресса). Объяснение давал им обыденное: «Я – нервный человек, тики у меня врожденные, я всегда буду под их властью».
После окончания школы с золотой медалью Б. поступил в университет на физико-математический факультет. По-прежнему у него был узкий круг знакомых с определенным кругом интересов. Среди них уже были и сверстники, которых он весьма ценил, дорожил их дружбой. Нередко помогал своим друзьям, иногда в ущерб себе. Однако не считал это тягостным, ибо в систему его ценностей входила бескорыстная помощь друзьям. То, что такие отношения не были взаимными, понял уже после лечения.
Систему взглядов и личностный комплекс к моменту поступления в клинику позволяют выявить следующие рассуждения больного: «С детских лет у меня появилась такая черта, как безусловное предпочтение старости молодости. Я понимаю,
