Средство от горя - Коди Делистрати

Взглянув на вещи шире, я увидел, как рамки медицины радикально меняют представление о том, что значит решить какую-то проблему. Наличие возможных решений означает, что проблема существует. «Будучи людьми образованными, мы хотим казаться умными и уметь все чинить, – говорит Каччиаторе. – Но есть некоторые вещи, Коди, которые починить нельзя. Они не поддаются исправлению».

Честно говоря, когда дело касалось борьбы со старением, меня это почти не волновало. Я уже потерял мать. Я знал, что это невозможно исправить. Ее не вернуть и не продлить ей жизнь. Но возможность забыть о произошедшем оставалась тем последним глупым рубежом, к которому я теперь направлялся.

Глава 6

Удаление воспоминаний

 Выбрать первое воспоминание, которое требовалось убрать, не составляло труда. Массивная и круглая, как шарик для пинг-понга, штука – прямо под ключицей. Такой до дрожи обычный способ организма скрывать собственную смерть. Поначалу мама не особо переживала по этому поводу. Париж. Мы только что поужинали. Все хорошо. Скоро она вернется в Спокан, будет ежедневно купаться, выводить на прогулку нашего шоколадного лабрадора, надевать темные очки и отправляться по утрам на длительную велосипедную прогулку. Через несколько месяцев она переключится на лыжи. Все будет хорошо, потому что всегда было хорошо: та самая логика, которая нас убивает. Она действительно находилась в хорошей физической форме, была слишком здоровой, чтобы что-то такое могло произойти. Не могло потому, что не могло никогда. Но именно эта мысль – что ничего не случится, наша уверенность в этом – и разбила меня, когда дело подошло к концу.

По возвращении домой она сразу же прошла обследование, но, как выяснилось, оно стало формальностью. Сначала ничего. Потом – всё. С тех пор я почти не доверяю своему организму. Смертью может оказаться родинка. Кашель или чихание. Лишние волосы в стоке душа – тоже предвестники конца. Я думал, что исчезновение воспоминаний о том моменте, когда она обнаружила опухоль, стало бы освобождением, возрождением уверенности в том, что мы все не ошибались, что моя жизнь и жизни окружающих меня людей не могут и не будут мгновенно схлопнуты в ничто.

Есть и многое другое, о чем я едва могу думать. Перед глазами мелькают образы мамы на больничных койках, мамы с воткнутыми в нее иглами, мамы, сгорбившейся на последней семейной рождественской фотографии – с отекшей половиной лица и закрытым левым глазом. На этих изображениях она улыбалась, и это лишь усугубляло картину. Я определенно полагал, что если бы мог перестать вспоминать эти последние моменты – ее боль, ее смерть, проблемы в наших отношениях, – то справлялся бы с горем лучше, горевал бы меньше.

Когда я появился в Пало-Альто, стоял солнечный зимний день. Оплатив парковку, я отправился в долгий путь через кампус Стэнфордского университета. Лаборатория Дейссерота располагается в изогнутом здании, студенты и сотрудники лаборатории устроили ланч на улице в тени. За чистыми окнами – безупречно белые лабораторные халаты, одежда цвета хаки, массивные черные ботинки Doc Martens («Обувь, которую выбирают нейробиологи», – скажет мне позже один из постдоков). Внутри они работают над тем, за что, на мой взгляд, им практически гарантирована Нобелевская премия.

 Карл Дейссерот не отвечал на мои запросы. Я писал электронные письма и звонил ему полдюжины раз. Ни слова в ответ. Тогда я отправился на его поиски, совершив перелет из аэропорта Хитроу в Сан-Франциско и добравшись до кампуса. На этом мои неудачи не закончились. Две женщины, только что перекусившие лапшой из пластиковых коробок, направились в здание. Когда я пошел с ними, они поинтересовались, куда я иду. Я объяснил ситуацию. Его не было в лаборатории, его не было поблизости, он был недоступен.

«Неужели?»

Я вернулся домой. Позже в том году, уже живя неподалеку от Далласа, я снова обратился к нему. Никакого ответа. Примерно пять месяцев спустя, в дождливый день, когда зацвела сирень, он откликнулся. На этот раз он мог поговорить.

В детстве Дейссерот хотел стать писателем[329], но в Гарварде предпочел изучать биохимию[330], а затем поступил в Стэнфордский медицинский университет, где получил степень доктора медицины и защитил диссертацию в области нейробиологии – и все это еще до того, как ему исполнилось тридцать. Его интерес к нейронаукам[331] отчасти объясняется творческим порывом: он надеется разобраться в том, как работает воображение. Будучи одновременно практикующим психиатром и нейробиологом, он распределяет свое время между работой в лаборатории, нередко в одиночестве, и общением с реальными людьми, которых мучают травмы и воспоминания – те вещи, для которых можно применить предмет его научных изысканий – оптогенетику. В последнее время он поздними вечерами и рано поутру пишет стихи, художественные произведения и нон-фикшн.

 Основы современной оптогенетики можно найти в работах немецкого биохимика Дитера Остерхельта, который в 1970-х годах открыл микробные опсины[332] – белки в микроорганизмах, способные реагировать на свет. Один из таких микробных опсинов – бактериородопсин – Остерхельт обнаружил[333] в роде бактерий, обитающих в соленых озерах Африки. Эти микроорганизмы используют опсины[334], чтобы выжить в своей безжалостной среде, преобразуя свет в энергию.

Использование микробных опсинов для того, чтобы сделать хотя бы один нейрон в живом организме светочувствительным, казалось немыслимой задачей. Однако успех привел бы к серьезным последствиям: если бы удалось придать светочувствительность нейрону (или тысяче), теоретически можно было бы использовать свет для управления поведением животного – даже если выбирать нейроны, контролирующие такие аспекты организма, как стресс или память. В 2005 году, после того как австрийский нейробиолог Геро Мизенбёк[335] и его аспирант с помощью оптогенетики заставили мушек-дрозофил прыгать и ходить, посылая в их мозг лазерные импульсы, Дейссерот со своей небольшой командой попробовали[336] направлять вспышки синего света в мозг мышей – гораздо более сложных животных. Публикация 2007 года описывала, как команда Дейссерота вызвала у мыши дрожь[337], стимулируя светом ее моторную кору. Наука добивалась все новых успехов: в 2013 году команда исследователей из Массачусетского технологического института использовала оптогенетику[338] для имплантации мышам воспоминаний о страхе, а в 2022 году Шина Джосселин[339] и группа из Детской больницы в Торонто «оптопогасили» (как выразились ученые) воспоминания мышей об ударах по лапкам. Казалось, что потенциал оптогенетики растет, и, возможно, в один прекрасный день она позволит изменять такие вещи, как тревожное состояние, память и страх, не только у грызунов, но и у людей.