Средство от горя - Коди Делистрати
Матео рассказал Дейссероту, что с момента аварии не может плакать. Он плакал в день свадьбы – примерно за год до аварии. Плакал вскоре после свадьбы, когда узнал, что жена беременна. Но сейчас его глаза были абсолютно сухими. «В его сердце все еще обитал глубинный ужас, – пишет Дейссерот, – но также и безжалостная сухая отрешенность». Разговаривая с Матео, Дейссерот обнаружил, что у того «уменьшилась размерность. Даже его фразы были плоскими и бесцветными». У Матео отсутствовали планы на будущее. Его занимали прошлые решения. Он хотел знать, почему не способен даже на такое обыденное человеческое дело, как плач.
Спустя годы Дейссерот начал понимать[341] неврологическую причину этого феномена. «На самом деле в ту ночь, когда я был на смене, [Матео] привел в больницу сбой волокон в одном из глубоких отделов нервной системы, – заключил Дейссерот. – Эта важная часть мозга – варолиев мост, который контролирует движения глаз, слезы и дыхание». Оказалось, что даже такое, казалось бы, неизъяснимое явление, как выражение горя через слезы, может сводиться к работе нескольких, возможно, поддающихся контролю точек в мозге. Но Дейссерот также предположил, что неспособность Матео плакать можно объяснить его «слепотой к будущему», кажущейся невозможностью когда-либо любить снова.
Меня больше занимал вопрос, что может (и может ли что-то вообще) оптогенетика сделать с таким уровнем утраты и горя.
Дейссерот опоздал на разговор со мной, потому что был с сыном, которому делали серьезную стоматологическую операцию. Это опоздание меня совершенно не огорчило: после года попыток я был счастлив, что вообще поймал его. Ученый снова собирался в поездку: через несколько дней он улетал в Токио вместе с двумя дочерями на вручение Премии Японии[342] – одной из наиболее престижных наград для ученых после Нобелевской премии.
Хотя биологи продемонстрировали на грызунах, что оптогенетика потенциально способна контролировать реакцию страха и лечить депрессию[343], мне было интереснее всего поговорить с Дейссеротом о ее взаимоотношениях с памятью. К тому моменту я уже несколько лучше соображал, чем в начале. Меня не так интересовала серьезная коррекция моих воспоминаний. Это все еще казалось мне окончательным решением проблемы горя – прорывом, который позволит мне забыть о маминой смерти и диагнозе. Тем не менее я оставался скептиком – осознавал свою глупость и понимал, что отчасти мною движет чистое любопытство по поводу того, что может предложить наука для борьбы с горем. Удаление воспоминаний с помощью оптогенетики успешно применили на грызунах, но никогда не пробовали на людях. Если бы воспоминания, которые вызывают горе, можно было бы целенаправленно стирать, пришлось ли бы вообще кому-либо горевать?
Дейссерот объясняет, что гипотетически, если человек хочет стереть какое-то отдельное воспоминание – например, мое воспоминание о том, как мама обнаружила опухоль в парижском кафе, – его придется ослабить, воздействуя на неврологические синапсы, в которых оно хранится.
Поскольку воспоминания обычно активируются в определенном контексте, если вы хотите удалить фрагмент памяти у человека, то, по словам моего собеседника, потребуется подавить эти контекстные синапсы. «С точки зрения оптогенетики, если соединить подавление этих клеток с присутствием в контексте, можно, по сути, отсоединить или отключить эти клетки от участия в памяти страха», – объясняет он мне. Придется методично двигаться через мозг пациента, нейрон за нейроном, – или, если синапсы тесно сгруппированы, можно воздействовать на мозг сотнями или тысячами световых точек, – отключая каждый из этих рецепторов. Таким образом, возможно, получится ослабить воспоминания настолько, что они фактически исчезнут.
Эту умопомрачительную возможность Дейссерот преподносит сухо. «Иногда кажется, будто я утратил вкус к жизни, но на самом деле я взволнован», – произносит он.
Наш мозг гораздо крупнее и сложнее мышиного, поэтому отключать синапсы по одному или, скорее всего, даже сотнями или тысячами, представляется практически невозможным. Чтобы охватить все аспекты, составляющие воспоминание, каждую часть сцены, пришлось бы применить «групповое удаление», затрагивая десятки и сотни тысяч синапсов. Кроме того, придется следить, чтобы случайно не ослабить другие воспоминания, уничтожать которые нежелательно. «Можно ли удалить одно воспоминание или доступ к нему, оставив при этом другие нетронутыми? – переспрашивает Дейссерот. – Теоретически можно». Но, добавляет он, никто не знает точно, сколько нейронов или синапсов необходимо затронуть, чтобы избавиться от какого-то воспоминания, поэтому придется избегать влияния на другие фрагменты памяти – но при этом в достаточной степени воздействовать на искомое воспоминание.
Избирательное удаление памяти также будет весьма инвазивной процедурой, если учесть, сколько волоконной оптики придется прикрепить к голове человека и насколько точно придется светить в его мозг.
Один из наиболее перспективных методов[344] изменения памяти у людей включает использование пропранолола – бета-блокатора, который, как было показано, отделяет эмоциональную интенсивность воспоминания от самого воспоминания. Его часто используют спустя некоторое время после инцидента, когда память «реконсолидируется»[345], говорит Пшемыслав Завадский, специалист по философии и этике нейронауки из Ягеллонского университета в Кракове (Польша).
Представьте, что городская полиция или реаниматоры имеют при себе пропранолол, подобно тому, как некоторые используют «Наркан» при передозировке опиоидов. Прибыв на место аварии, они спрашивают вас – или, возможно, вы уже заранее дали согласие, как это делается в отношении донорства органов и указывается в водительских правах, – хотите ли вы, чтобы ваши воспоминания о случившемся были размыты.
В исследованиях пропранолол в основном использовался[346] для того, чтобы нарушить процесс реконсолидации памяти, а не процесс непосредственного создания воспоминаний. В одном амстердамском исследовании эффективности этого препарата для нарушения реконсолидации памяти[347] на тридцать участников с выраженной арахнофобией (боязнью пауков) в течение двух минут воздействовали живым тарантулом, при этом пятнадцать из них получали 40 миллиграммов пропранолола, а пятнадцать – плацебо. Еще пятнадцать человек с выраженной арахнофобией получали пропранолол, не подвергаясь воздействию тарантула.
Примечательно, что арахнофобы, которым давали пропранолол, перестали бояться тарантула при дальнейших воздействиях (срок проверки – до года). Некоторые даже начали брать паука в руки. (При этом две другие группы
