Средство от горя - Коди Делистрати

Разовая доза пропранолола в сочетании с воздействием оказалась шокирующе эффективной, и это заставляет задуматься о гораздо более широком применении – возможно, о разрушении воспоминаний всех видов и размеров. «Похоже, не за горами новая волна методов лечения, фармакологически нацеленных на синаптическую пластичность, лежащую в основе обучения и памяти», – заключают исследователи.

Теоретически применение этого метода к горю – более сложная задача, поскольку разрушение воспоминаний о травмирующем событии не меняет реальности ситуации, в которой человек оказывается после него. Например, если бы Матео принял пропранолол сейчас, спустя значительное время после аварии, он, возможно, обнаружил бы, что воспоминания о ней уже не так сильно давят на него. Но даже если бы препарат сработал, это не вернуло бы ему жену и ребенка. Даже если бы меня больше не тяготила мысль о том, что у мамы нашли опухоль, ее все равно уже нет. Возможно, получится уничтожить или ослабить воспоминания о травме, но последствия некоторых видов утраты настолько многогранны и затрагивают столько моментов и воспоминаний, что полностью избавить человека от горя неврологически будет крайне сложно.

Дейссерот говорит, что несколько его пациентов выразили желание, чтобы в случае тяжелой травмы часть их памяти была стерта. Это люди, которые находились в ужасном психологическом состоянии, вероятно, страдали от ПРГ, ПТСР или иных расстройств, «пациенты, которых горе сделало нефункциональными», говорит ученый.

По мере развития технологии модификации памяти все более неясными становятся этические аспекты этого процесса. Завадский считает, что люди с диагностированным тяжелым горем, например ПРГ, должны иметь право изменять воспоминания по своему усмотрению. «Государство не должно запрещать подобные вмешательства», – заметил он. Но он также предупреждает, что удаление воспоминаний в качестве средства стирания или облегчения горя – это, как правило, «фастфудное» решение более фундаментальных проблем.

По словам Дейссерота, сейчас лучший способ помочь пациентам справиться с горем – не стирать воспоминания, а научить людей смотреть на них по-новому. Лечение, которое он предлагает своим пациентам, направлено не столько на само воспоминание, сколько на то, чтобы научить справляться с ним. Это может означать, что нужно научиться «сбивать» травматические воспоминания, «чтобы направить их по другому пути, отвести от вызывающих панику дополнительных когниций, – объясняет он. – Это может сработать. Борьба с одной когницией при помощи другой». Это философия разговорной терапии, иногда в сочетании с медикаментозным лечением, в процессе которой человек не избавляется от воспоминаний; когда они всплывают, он просто думает о них по-другому, не как о чем-то настолько катастрофическом, что требует стирания, а как о том, что произошло, но больше не должно управлять им. «Этому способу присущи то клеточное разрешение, та точность, которую несет в себе мысль, – говорит ученый, – и он вдруг становится похож на этакий невероятно точный скальпель».

Показательно, что, хотя исследования Дейссерота, быть может, однажды дадут возможность избирательно удалять память с помощью оптогенетики (Завадский считает, что это произойдет через десятилетие или два, сам Дейссерот давать оценок не стал), он не уверен, станет ли он использовать этот метод на практике – по крайней мере для большинства людей. Ученый говорит, что «кандидатами на такую процедуру могли бы стать люди, которые действительно испытывают проблемы с функционированием в мире: люди, которые пережили травму, но не могут выйти из своего дома, которым не помогают лекарства, – они получили бы шанс».

Пока такой процедуры не разработано – она имеется разве что в «Вечном сиянии чистого разума»[348], – но, если бы она появилась, Дейссерот проявлял бы осторожность – отчасти из-за ценности наших воспоминаний, даже самых худших. «Существует очень широкий диапазон опыта, важного для формирования будущего поведения, каким бы тяжелым этот опыт ни был», – говорит нейробиолог.

Я понимал, что Дейссерот прав: гораздо чаще воспоминания лучше сохранять и обращаться к ним, нежели избавляться от них совсем.

Размышляя о том, как разорвать связи с горем, стерев или ослабив воспоминания, я одновременно еще больше укреплял их. Я тратил массу времени на то, что не хотел вспоминать, – нездоровая версия предложения не думать о белой обезьяне (естественно, после этого человек думает только о белой обезьяне). Вместо этого мне следовало сосредоточиться на том, что именно я хотел помнить о маме.

Я записывал воспоминания и вычеркивал их, надеясь, что однажды они исчезнут из моей памяти и я смогу полностью от них избавиться. Но я понимал, что, возможно, стереть их – еще хуже, чем держать в себе. Знать, что матери нет, но не до конца понимать почему. Разрешение ситуации с горем может происходить не за счет стирания воспоминаний, а, как говорит Дейссерот, за счет поиска способа их переосмысления.

Вот еще одно воспоминание. За несколько недель до смерти мама обсуждает последнюю семейную поездку. Она хотела взять напрокат один из фургонов Volkswagen Westfalia Camper с раскладывающимися сиденьями и проехать через Вашингтон, Айдахо и Монтану. Я не уверен, что она вообще планировала возвращаться обратно. Мы бы спали в машине, откинув крышу, чтобы вдыхать свежий воздух и любоваться звездами. Я сел на телефон и нашел несколько вариантов.

Но мы спохватились слишком поздно. С каждым днем ей становилось все хуже. Боль становилась невыносимой. Если бы мы повезли ее в фургоне, она могла бы в нем умереть. В каком-то смысле мне хотелось, чтобы так и случилось. Чтобы она провела свой последний миг под небом, в окружении семьи. Но логистика была слишком сложной. Я не уверен. До сих пор. Я завяз в этих мыслях.

На протяжении многих лет после ее смерти я вспоминал только самые разрушительные вещи, связанные с концом ее жизни. Воспоминания из серии «что, если бы». Меня загипнотизировал этот конец. Я знал, что он не отражал всей ее жизни, всех наших отношений, однако интенсивность этих фрагментов могла создать ощущение, что это все, чем она когда-либо была. Я задумался о том, как моя собственная версия самолечения горя заставляла меня сосредоточиться на попытках решить проблему, а не на том, чтобы лучше понять горе или пребывать в нем вместе с другими людьми. Даже стандартный совет по лечению горя – прохождение пяти стадий до принятия и закрытия – обычно интерпретируется как нечто подобное, как предполагаемый путь, который можно пройти, чтобы преодолеть свое горе.

Но именно в этом представлении о преодолении горя может заключаться основная проблема. В некоторых из этих традиционных идей содержатся намеки на мудрость. Однако путь вперед может заключаться не столько в «лекарстве» (сюда я включаю технологии,