Средство от горя - Коди Делистрати
При более типичном горе, таком как смерть супруга дома, «у человека перед глазами подтверждение перехода от жизни к смерти, – рассказывает мне Босс. – При неоднозначной утрате никаких подтверждений нет».
Особенно сложной неоднозначная утрата становится из-за заведенных в обществе правил горевания, к которым многие привыкли. При попытке придерживаться линейной модели «пяти стадий» появляются сложности на стадии принятия: неясно, что именно нужно принять. Эмоционально отстраненного родителя? Неопределенный или засекреченный результат военной операции? Как и в случае ПРГ, термин «неоднозначная утрата» в некоторой степени обеспечивает язык для опыта, который раньше ускользал от внимания.
Термин «неоднозначная утрата» особенно полезен тем, что это понятие можно использовать в широком смысле. Опрос, проведенный во Франции, Германии, Норвегии и Великобритании[403], показал, что около трети респондентов «очень обеспокоены» или «крайне обеспокоены» изменением климата[404]. Горе – вполне понятная реакция на исчезновение видов и ландшафтов, а также увеличение числа климатических беженцев. Но иногда бывает трудно убедить в этом других, особенно в рамках системы, в которой утрату рассматривают как нечто, происходящее непосредственно с вами. Какая потеря является причиной вашего экологического горя? О чем – конкретно и ощутимо – вы в данном случае горюете?
Для описания того, что обычно не получает социальной поддержки, Кеннет Дока, почетный профессор Колледжа Нью-Рошель, придумал термин disenfranchised grief – «ущемленное в правах» или «бесправное» горе. Действительно, существует множество примеров нестандартных потерь. Некоторые встречаются редко – например, горе, которое испытывают семьи, чьи близкие пропали в 2014 году во время рейса 370 компании Malaysia Airlines (один француз-отец каждый день набирал текстовые сообщения[405] родным, не будучи уверенным, что они действительно погибли); другие относительно распространены – например, горе, которое испытываешь, читая новости о далеких геополитических конфликтах, когда изображения массовых утрат насыщают наши экраны и мозги, но при этом ничего из этого не происходит непосредственно на наших глазах.
Я бы сказал, что большинство видов горя, даже более очевидные и однозначные, как правило, «ущемлены в правах». Горе любого рода теперь приватизировано. Предполагается, что вы должны куда-то идти – на психотерапию, на групповую терапию, к врачу, который, возможно, выпишет вам таблетки.
Мне кажется, задача состоит в том, чтобы переосмыслить горе не как нечто, требующее доказательства. Горе гораздо сложнее – и люди гораздо чаще, нежели принято считать, оказываются причастны к той или иной форме горя.
Больше всего в идее неоднозначной утраты, предложенной Босс, меня поразило то, что иногда ничего нельзя сделать – например, когда предположительно мертвого человека не могут найти или когда родитель мысленно не с вами. Тут нет пути, который можно было бы выбрать. Вместо этого человеку приходится погружаться в горе, двигаясь в нем, а не обходя его стороной. Иногда поверить в то, что после утраты существует решение, – означает поставить перед собой цель, достичь которой на деле нельзя.
Возможно, достаточно понимать, что все варианты утрат заслуживают скорби, и размышлять о них в одиночестве и вместе с другими. Этого должно быть достаточно.
В последний день тренинга Чан поставила нас в круг. Все мы прошли через многое. Каждый был осведомлен о чужих личных проблемах. Мы знали, что мы хотим сделать лучше, когда вернемся в реальную жизнь, как надеемся измениться, какие вещи в своем прошлом готовы простить и двигаться дальше.
Мы стоим, не произнося ни слова. Один человек выходит в центр и смотрит в глаза другому, затем переходит к следующему, и так по очереди. Люди в круге без слов выражают свою любовь, а человек в центре молча принимает ее, без отклонения, безмолвно впитывает в себя – любовь незнакомцев, которые теперь знают контуры наших неуверенностей и нашего прошлого. Это мощная идея: что бы вы ни испытывали, кем бы вы ни были или кем бы вы себя ни считали, в чем бы ни заключалось ваше горе, вас любят.
Возможно, признание более широкого спектра горя, как бы оно ни определялось и как бы сложно ни было его объяснить или определить, может быть своего рода любовью. Этого достаточно, чтобы заставить любого человека разорвать зрительный контакт в круге. Ошеломленного спектром потерь и поддержкой сообщества, которое воспринимает последствия любой потери как то, чем они действительно являются: обоснованным горем.
Глава 9
Сообщество в эпоху одиночества
В середине XX века на Западе сложился стереотип о том, что людям положено скрывать свое горе. Как отметил в 1960-е годы антрополог Джеффри Горер[406], в то время всплывал новый «этический долг наслаждаться самому», «императив не делать ничего, что могло бы помешать наслаждению других людей». Ученый писал, что публичная скорбь «противоречит этой этике».
Время для скорби ограничили в лучшем случае быстрыми похоронами. По сути, сошли на нет наиболее публичные проявления горя – например, вдовий траур продолжительностью до двух с половиной лет[407] или изготовление украшений из волос умерших близких[408]. Это начало считаться аморальным, «болезненным потаканием себе», как выразился Горер. Приемлемее всего для общества стало притворяться, что никакой утраты вообще не произошло.
Это ухудшило положение скорбящих[409]. Они сообщали, что испытывают проблемы с такими базовыми вещами, как сон и социальные связи. Раньше соседи и друзья были готовы поддержать вас, теперь же они пересматривали свою роль. «Должны ли они упоминать об утрате или нет? – задается вопросом Горер. – Примет ли скорбящий выражение сочувствия или предпочтет сделать вид, что ничего не произошло? Не вызовет ли упоминание об умершем вспышку рыданий у скорбящего, которая может оказаться заразной?»
Заразной. Как
