Средство от горя - Коди Делистрати
Кристал Абидин, этнограф интернет-культуры, называет это «публичной скорбью»[424]: человек в горе обращается к сообществу ради личной выгоды. Публичная скорбь особенно важна в XXI веке, потому что это одна из немногих социально приемлемых форм горевания, выражаемого внешним образом. Например, обсуждать смерть королевы Елизаветы II более допустимо для общества, чем говорить о своей ушедшей из жизни сестре. Одна утрата – далекая. Другая – близкая, реальная. Большинство людей в целом способны проникаться первой. Это разговор двух людей в стране здоровых. Вторая – это разговор между теми, кто находится в стране больных и пытается пересечь границу.
Неудивительно, что та или иная форма публичной скорби часто используется в качестве PR-стратегии. Вспомните электронные письма и посты в социальных сетях в моменты коллективной скорби. После теракта на Бостонском марафоне кулинарный сайт Epicurious выложил[425] (но потом удалил) твит: «В честь Бостона и Новой Англии предлагаем сконы[426] из цельного зерна с клюквой!» Когда умер музыкант Принс, компания Cheerios написала в Твиттере[427]: «Rest in peace» («Покойся с миром») на пурпурном фоне[428], причем вместо точки над буквой i нарисовали колечко из сухого завтрака, выпускаемого компанией (это сообщение тоже потом убрали). «Все в Domino's[429] вместе с нацией и миром скорбят о смерти королевы Елизаветы II», – гласил твит, опубликованный компанией Domino's UK в траурных черно-белых цветах (не удален до сих пор).
Цель заключалась в том, чтобы заставить вас купить чипсы или заказать пиццу у компании, которую вы сочтете социально активной, воспримете как организацию, способную испытывать человеческие эмоции – например, скорбь. Это также (возможно, непреднамеренно) помогает установить иерархию тех, о ком стоит горевать. Какая утрата заслуживает твита от Domino's? Чью смерть увековечит Cheerios? На каком уровне несчастья я задумаюсь о выпекании сконов из цельного зерна с клюквой?
Горе здесь – это, по сути, интенсивная форма привлечения внимания. У власть имущих есть стимул использовать горе для привлечения внимания к событиям, которые укрепляют национальную идентичность, финансовые интересы или интересы бренда, равно как и стимул не привлекать внимание к событиям, которые могут сеять раздор или противоречить этим интересам.
То, о чем предпочитает горевать общество[430], в конечном итоге является его способом «поставить вопрос о том, кто такие „мы“, – пишет философ Джудит Батлер, – спрашивая, чьи жизни считаются ценными, чьи – оплакиваемыми, а чьи – не стоящими скорби».
Я долгое время пребывал в замешательстве по поводу того, как мне делиться своим горем: при всем уважении, которого заслуживает моя мать, это горе не представляет большого интереса для общества. Мне было неясно, что значит скорбеть вместе с другими. Как мне найти сообщество, не беспокоя других людей и не испытывая чувства, что все это я делаю ради себя? Путь наименьшего сопротивления заключался в том, чтобы замкнуться в себе, не говорить об этом, а вместо этого приучить себя реагировать на неизбежные «Ох, мне очень жаль» все более и более приветливыми фразами, вплоть до того, чтобы отвечать «Да ничего страшного!» в ответ на утешения.
Все мы кружимся в этом дерьмовом танце. Мы застряли между общностью публичного горя и культурным стремлением к счастью любой ценой, и немногие знают, как действительно помочь горюющему человеку. И поэтому самое простое для скорбящего – ничего не делать, изолироваться. Найти настоящее сообщество получается редко.
В своем горе я не смог наладить отношения почти ни с кем из тех, кто меня окружал, но я виню в этом не столько других, сколько себя. Это я решил говорить всем, что со мной все в порядке. Я в порядке, не волнуйтесь. Еще тяжелее было наблюдать, как пытались сказать что-то полезное друзья, учителя и дальние родственники. Иногда они произносили что-то не то, проявляли чрезмерную снисходительность, или заинтересованность, или властность. Я не знал, чего хочу или что мне нужно от других людей, а они не знали, что сказать, – получался тупик.
Ирония заключалась в том, что я считал, что после утраты человек – к добру или худу – оказывается в центре внимания в своем сообществе. В действительности же он становится еще незаметнее. Как и авторы воспоминаний, я решил, что если я собираюсь общаться с другими людьми, то мне нужен способ рассказать о своем горе. Без этого оно было слишком аморфным. Чтобы было легче понять, легче сопереживать мне и чтобы появилось нужное сообщество, мне необходимо какое-то повествование – история, которую можно рассказать.
В ветреный осенний день я сел на самолет и с болтанкой добрался из Далласа в Денвер, а затем примерно через два часа езды на север оказался в Ларами (штат Вайоминг). В этом городе с населением около 30 тысяч[431], названном в честь канадского траппера Жака Ларами[432], мама училась в колледже и познакомилась с папой. Если уж искать место, где я смогу разобраться со своим горем, увидеть его отчетливо и ясно, написать историю, которую сумеют понять другие люди, чтобы я смог, наконец, обрести некое сообщество – то искать, как мне казалось, нужно здесь.
Когда я был ребенком, «настоящая» личность матери ускользала от меня. Она являла мне множество образов – в основном хорошей матери и богобоязненной христианки. После ее смерти я почувствовал, что упустил возможность узнать ее глубже этих внешних слоев – так я их воспринимал. Именно в Ларами она фактически выросла. Здесь она жила после ухода из семьи и трудного детства, занималась плаванием, получая за это стипендию, глубже посвятила себя церкви.
Я полагал, что если смогу лучше определить свое горе, то смогу более убедительно говорить о нем, объяснять его тем, кто находится в царстве здоровых, как это получалось у авторов, которые мне нравились. И я чувствовал, что здесь, в Ларами, есть что-то, что может оказаться важным и раскрыть часть того, кем она была на самом деле – сверх того, что я знал.
Ветер здесь настолько холодный и сухой, что уже через день у меня потрескались губы. Я брожу по кампусу в воскресенье перед Неделей встречи выпускников, когда большинство
