Писатель Арсеньев. Личность и книги - Игорь Сергеевич Кузьмичев

Арсеньев послал в штаб округа телеграмму с просьбой продлить ему срок командировки, но ответа не получил.

Наступала зима, и в ноябре экспедиция возвратилась в Хабаровск.

Она заняла сто девяносто суток, Сихотэ-Алинь был преодолен в девяти местах.

Первый серьезный экзамен Арсеньев-путешественник выдержал с честью и в июне следующего года вновь отправился в тайгу с теми же целями.

3

Экспедиция 1907 года, длившаяся двести десять суток, явилась прямым продолжением предыдущей.

Отличалась она маршрутом: путь лежал на этот раз еще далее на север по побережью Японского моря, в места, куда не проникали пока русские переселенцы и зверопромышленники, — и составом: из прежних спутников с Арсеньевым отправились Дерсу Узала и Мерзляков, а вместе с ними флорист Н. А. Десулави и студент третьего курса Киевского университета палеонтолог П. П. Бордаков.

Экспедиция 1907 года послужила сюжетом книги Арсеньева «Дерсу Узала», она воспроизведена там в подробностях. Однако задолго до опубликования этой книги участник экспедиции Бордаков, обладавший незаурядными литературными способностями, сперва выпустил в Хабаровске рассказ с тем же названием — «Дерсу Узала» (1909), — а позже, в 1914 году, напечатал в Петербурге в журнале «Юная Россия» путевые заметки «На побережье Японского моря», где поделился своими впечатлениями об этом походе, рассказал и о Дерсу, и, к сожалению кратко, об Арсеньеве. Сам Арсеньев о заметках Бордакова говорил, что они написаны «весьма живо и правдиво».

Бордаков пробыл в экспедиции около двух месяцев, он был молод, не обременен, в отличие от Арсеньева, никакими служебными обязанностями. И путешествие под его пером (может, еще и потому, что обращался он к юному читателю) выглядело не столь уж трудным и рискованным предприятием.

И вместе с тем, хотя путешествие в описании Бордакова смахивало порой на несложную увлекательную прогулку, его слово — это слово участника и очевидца.

Заслуживал внимания, например, рассказ Бордакова о ежедневном экспедиционном распорядке. «Наш день распределяется следующим образом, — писал он. — Мы встаем ровно в шесть утра и до семи пьем чай с сухарями. После этого мы складываем палатки, упаковываем вещи, вьючим напасшихся за ночь мулов и идем до одиннадцати часов, когда останавливаемся завтракать. Палатки уже не ставятся, и мы сидим вокруг костра в ожидании, пока суп из консервированного (или из свежего) мяса не будет готов. Разумеется, кипятится вода и для чая, без которого совершенно нельзя обойтись... После завтрака полагается небольшой отдых, который каждый волен употребить на что хочет. Солдаты заваливаются спать, а мы занимаемся разговорами или приведением в порядок собранного утром материала. Впрочем, усталость берет свое, и иногда ложишься под тенистое дерево и начинаешь дремать или наблюдаешь какого-нибудь пестрого дятла, долбящего кору над самой головой... Ровно в час дня мы снимаемся и идем до пяти или до половины шестого вечера. Это — последний переход, после которого мы становимся настоящим табором... подходим к уютной зеленой лужайке или к открытому берегу реки, и В. К. Арсеньев, взглянув на часы, машет солдатам рукой... С особым рвением принимаются солдаты снимать пожитки и собирать дрова для костра.

Через полчаса как из-под земли вырастают палатки и густой дым застилает всю окрестность, заставляя осторожных зверей отойти подальше в горы...»

Разбивка табора занимает не меньше часа, а после ужина, вечерами, продолжает Бордаков, «мы приводим в порядок собранные коллекции и ведем записки. В. К. Арсеньев, кроме того, старательно перечерчивает свои съемки и вносит в дневник различные метеорологические данные, сделанные в течение дня». На это уходит часа три, после чего все собираются у костра за чаем, рассказывают «занимательные истории» о прошлых путешествиях, а Арсеньев, «много лет занимающийся изучением Уссурийского края, сообщает нам массу интересных сведений о туземцах и диких животных. Его богатая память не упускает ни одной мелочи, а рассказывает он так хорошо, что можно заслушаться».

После ужина распределяются ночные дежурства. Каждый дежурит по два часа с девяти вечера до пяти утра. «Когда мое дежурство приходится на вечер или на первую половину ночи, — пишет Бордаков, — со мной сидит Дерсу. Как все старики, он плохо спит по ночам и часто выходит из палатки, чтобы выкурить трубку и погреться у костра. Он садится возле самого огня, прищуривает в него свои маленькие глазки и курит, о чем-то думая и не шевелясь иногда в продолжении целого часа».

Бордакову могло, конечно, казаться, что палатки возникают на уютных зеленых лужайках «как из-под земли», он находился в экспедиции на положении гостя и наверняка не знал тех переживаний, какие мучили Арсеньева. Однако Бордаков успел заметить, что Арсеньев — прекрасный рассказчик, что у него богатая память, он энергичен, пунктуален и увлечен своим делом, как человек, «попавший в привычную обстановку, где он может приложить в полной мере свои знания и силы».

Отметил Бордаков и определенную категоричность в суждениях Арсеньева. «Нигде не дышится так легко, как в тайге, — говорил как-то Арсеньев Бордакову. — Я всегда преображаюсь среди лесов и не променяю их ни на один город на свете. Здесь и думается и работается легче, и нет этой кучи всевозможных, никому не нужных условностей, которые, как тенета, мешают движениям. Да разве не клокочет и здесь жизнь? И травы, и птицы, и звери — ведь все это живет не менее интенсивно, чем мы с вами. Надо только понять эту жизнь и уметь наслаждаться ею. Горожанин не любит и не понимает природы; он боится ее, боится грома, холодного ветра, самого безобидного животного, вроде ужа или лягушки, боится дождя, жары, темной ночи — всего боится и перед всем дрожит. Среди природы он беспомощен как ребенок. А вдруг он заблудится! А вдруг промочит ноги или свалится с горы! Жалкие это люди!»

В этом монологе чувствуется горячность Арсеньева, его «таежный пафос», желание ставить вопрос ребром: природа или город? — стремление отбрасывать «никому не нужные условности», сковывающие свободу человеческой личности.

Арсеньев показан Бордаковым скупо — на маршрутах, у костра, в шутливых перепалках с Дерсу, — и везде и во всем обнаруживается страстность его натуры, чуткость к красоте, что отнюдь не мешало Арсеньеву оставаться строгим, сдержанным и деловым командиром экспедиционного отряда.

Несмотря на кратковременность пребывания вместо с Арсеньевым, Бордаков сумел уловить характерную для Арсеньева-путешественника душевную настроенность, в ту