Писатель Арсеньев. Личность и книги - Игорь Сергеевич Кузьмичев
С очередными модификациями арсеньевского рассказчика мы встречаемся в очерках о путешествиях 1917 — 1923 годов и в последней книге Арсеньева «Сквозь тайгу».
К сожалению, о походах 1917 — 1923 годов Арсеньев сумел написать совсем немного, и его жизненные впечатления этих лет известны лишь отчасти — больше по разрозненным дневникам.
В 1917 году Арсеньев предпринял путешествие в горную область Ян-де-Янге и позже посвятил ему короткие очерки «Быгин-Быгинен» и «В тундре». В 1923 году во время очередного пребывания на Камчатке Арсеньев поднялся на Авачинскую сопку и потом рассказал об этом в очерке «Восхождение на Авачинский вулкан».
Первые два очерка повествуют об эпизодах похода и по манере весьма близки путевым отрывкам из книги «В горах Сихотэ-Алиня»: рассказчик здесь не скрывает от читателя своих переживаний, наблюдательно и с большой симпатией изображает проводников-тунгусов, воспроизводит драматические истории из их жизни. Очерк же о восхождении на Авачинскую сопку почти протоколе!!, в нем дана последовательная хроника восхождения, спутники Арсеньева лишь названы, и авторские усилия сосредоточены прежде всего на описании самого вулкана: его склонов, его кратеров, его нрава и т. д. И в первом и во втором случае автор и рассказчик вполне тождественны друг другу и равнозначны автору личных арсеньевских дневников.
Как уже говорилось раньше, дневники Арсеньева в названный период при всей их интимности как бы предполагали еще и постороннего адресата, читателя-единомышленника: писатель иногда прямо обращался к нему за моральной поддержкой. Духовное самочувствие Арсеньева, его настроения в тот момент — это в известной мере «состояние» гипотетического рассказчика так и ненаписанных книг на материале той поры, книг, о которых Арсеньев так или иначе помышлял.
В этом плане небезынтересны некоторые моменты, отмеченные в дневнике Олгон-Гиринской экспедиции в зиму 1917 — 1918 годов, в дневнике о путешествии на Камчатку в июле — октябре 1918 года и в дневнике о посещении Гижигинского района в июне — сентябре 1922 года.
Эти дневники, где в коротких путевых записях попадаются вдруг фразы: «Читали Шопенгауэра» или «Вечером в палатке читали про буддизм», пронизаны тревогой их автора, который, кажется, никогда еще не был так раздосадован бескультурьем и безалаберщиной, процветавшими тогда на той же Камчатке, никогда так сурово не осуждал «лень, невежество и пьянство», никогда так резко не обрушивался на наследие царской национальной политики на Дальнем Востоке. Наблюдая на Камчатке пришлую публику, имеющую «одну только цель — сорвать, пограбить и уехать восвояси», видя, как переселенцы, привыкшие к тому, что «казна должна их кормить и одевать», совершенно перестают работать «на том, мол, основании, что не стоит канителиться», Арсеньев, по его словам, испытывал «полное разочарование». «Люди, — писал он, — что называется, зарвались в деньгах»; «чем больше опекать население, — утверждал он, — тем ниже оно падает в нравственном отношении»; «у этих людей абсолютно нет желания хоть немного подняться в духовном отношении», — и потому «недопуск на Камчатку хищников» Арсеньев считал наиважнейшей мерой для исправления десятилетиями складывавшегося положения.
В Петропавловске Арсеньев с горечью сетовал на запустение: дом Завойко, возглавлявшего героическую Петропавловскую оборону в период Крымской кампании, был заброшен; часовня братской могилы тех лет обречена на разрушение — разваливается кирпич; памятник Берингу покачнулся и грозит падением; «па памятнике Славы, что на косе, карандашом сделано много посторонних записей — неуважение к славе и к памяти погибших». Глядя на постройки времен Завойко и Невельского, на старинную церковь, казармы и цейхгауз, Арсеньев признавался: «Чем-то особенным, сентиментальным веет от этих построек. Невольно переносишься в далекое прошлое и думаешь: как жаль, что я не жил в то время, когда русская армия и флот были гордостью России...»
Чувство глубокого одиночества не раз в эти годы охватывало Арсеньева и усугублялось той суровой обстановкой, в какой ему приходилось работать.
«17 числа, — записывал он в июле 1918 года, — мы подошли к мысу Лопатке. Южная часть Камчатки со стороны моря имеет дикий и неприветливый вид. Голые скалы, всюду снег, типичные сопки или вулканы. Полное впечатление антарктического материка. Казалось, что в этой суровой и дикой стране человек находится под давлением природы. Нигде ни одной лодки, ни одного паруса, на берегах не видно жилищ. Снежная и каменная пустыня. Страна, забытая богом».
И в 1922 году, попав в Ямскую губу, Арсеньев записал в дневнике: «В 8 ч. утра я высадился на берег. Жуткое чувство закралось в сердце, когда я увидел удаляющийся пароход. Я долго стоял на берегу и смотрел долго, смотрел до тех пор, пока он не стал маленьким, едва заметным и, наконец, не скрылся за мысом. Тогда я пошел по берегу к единственному жилому домику, расположенному на длинной косе, отделяющей лагуну от губы... Когда пароход ушел, я сразу почувствовал себя отрезанным от мира...»
В силу ли одиночества и душевного неуюта или по причине возраста — ему исполнялось пятьдесят, — Арсеньев в дневнике 1922 года не однажды мысленно обращается к семье, жалуется на «тоску по дому, по семье», чего в былые годы за ним не замечалось.
Во время плавания в Гижигу судьба в который раз испытала Арсеньева смертельной опасностью, преподнеся ему непредвиденные злоключения: сперва шхуна «Пенжина», на которой он находился, едва спаслась от расправы атамана Бочкарева, желавшего судить экипаж и пассажиров по законам военного времени, а потом она попала в жесточайший тайфун, во время которого в Охотском море погиб японский крейсер с командой около семисот человек и утонуло более двух десятков пароходов и рыболовецких шхун. «Гибель судна казалась неминуемой, — записывал Арсеньев в дневнике 13 сентября, — и вдруг в полночь ветер сразу упал до штиля. Господь бог спас от гибели корабль и 18 человек на нем».
Переход от Ямска до пролива Лаперуза продолжался двадцать два дня и, конечно же, до предела измотал пассажиров «Пенжины» и физически и морально. Зато с какой несдерживаемой радостью Арсеньев записал 23 сентября: «Земля! Земля! Земля! Никогда еще о. Сахалин не был для меня таким дорогим, радостным, как сегодня. Слава богу, путь кончился». И на следующий день: «Обогнули мыс Анива. Слава богу — мы вошли в пролив Лаперуза. Охотское море осталось позади. Прощай, бурное, неприветливое Охотское море. Я тебе не враг, и ты мне не друг. Прощай!»
О путешествиях 1917 — 1923 годов Арсеньев книг не написал.
Он не сделал этого по разным причинам,
