Рождественские истории - Диккенс Чарльз

«Кувшинчик» поистине делал честь миссис Чикенстокер. Из него валил дым и пар, как из кратера вулкана, а мужчина, принесший его, совсем ослабел.

— Миссис Тагби, — сказал Трухти, в упоении описывая около нее круг за кругом, — то есть, вернее, миссис Чикенстокер. Сердечно вас благодарим! Счастливого вам нового года и долгой жизни!.. Миссис Тагби, — продолжал Трухти, расцеловавшись с нею, — то есть, вернее, миссис Чикенстокер. Познакомьтесь — это Уильям Ферн и Лилиен.

К его удивлению, сия достойная особа сильно побледнела, а затем густо покраснела.

— Неужели та Лилиен Ферн, — сказала она, — у которой мать умерла в Дорсетшире?

Уильям Ферн ответил «да», и они, быстро отойдя в сторонку, обменялись несколькими словами, после чего миссис Чикенстокер пожала ему обе руки, еще раз, уже по собственному почину, расцеловалась с Тоби и привлекла девочку к своей объемистой груди.

— Уилл Ферн! — сказал Тоби, надевая на правую руку свою серую рукавицу. — Не та ли это знакомая, которую вы надеялись разыскать?

— Та самая, — отвечал Ферн, кладя руки на плечи Тоби. — И она, видно, окажется почти таким же добрым другом, как тот, которого я уже нашел.

— Ах, вот оно что! — сказал Тоби. — Музыка, прошу. Окажите такую любезность.

Под звуки оркестра, колокольцев и трещоток и под не смолкнувший еще трезвон колоколов Трухти, отодвинув Мэг и Ричарда на второе место, открыл бал с миссис Чикенстокер и сплясал танец, не виданный ни до того, ни после, — танец, в основу коего была положена знаменитая его трусца.

Может, все это приснилось Тоби? Или его радости и горести, и те, кто делил их с ним, — только сон; и сам он только сон; и рассказчику эта повесть приснилась и лишь теперь он пробуждается? Если так, о ты, кто слушал его и всегда оставался ему дорог, не забывай о суровой действительности, из которой возникли эти видения; и в своих пределах — а для этого никакие пределы не будут слишком широки или слишком тесны — старайся исправить ее, улучшить и смягчить. Так пусть же новый год принесет тебе счастье, тебе и многим другим, чье счастье ты можешь составить. Пусть каждый новый год будет счастливее старого, и все наши братья и сестры, даже самые смиренные, получат по праву свою долю тех благ, которые определил им создатель.

Невидимые миру битвы[3]

Глава первая

Однажды в старой доброй Англии — а когда и где, не так уж важно, — случилась ужасная битва. Она продолжалась весь долгий летний день, посреди зеленой травы. Чашечки полевых цветов, созданных Всевышним для сбора росы, оказались наполнены кровью и в ужасе поникли. Насекомые, которые привыкли находить безопасное укрытие среди растений и прятаться в их листве, в тот день окрасились в алое — цвет умирающей человеческой плоти — и двигались от страха неестественно и неловко. И не пыльца осыпалась в тот день с ярких крыльев бабочек. Вода в ручье стала ржавой. Земля, впитав в себя страшную влагу, превратилась в болото; отпечатки ног сражающихся и подковы их коней оставляли в грязи глубокие следы, — и над всем этим ужасом ярко сияло солнце.

Пусть Небеса уберегут нас от зрелища, которое осветила той ночью луна: она поднялась из-за склона невысокого, поросшего лесом холма, заняла свое место среди звезд и взглянула на равнину внизу. Что она увидела там? Запрокинутые к небу мертвые лица; когда-то они так же запрокидывали голову, приникая к материнской груди, встречали любящий взгляд — и счастливо улыбались. Какие сокровенные, обращенные к любимым слова услышал ветер: днем, во время боя, и в ночи, полной муки и смерти? Пусть Небеса уберегут нас от таких слов.

Шло время. Иногда поле прошедшей битвы освещалось только луной, иногда над ним скорбели звезды; порой его обдувал вездесущий ветер.

А потом следы битвы стерлись совсем.

Впрочем, нет. Они сохранились, но только в мелочах; природе не свойственны злобные человеческие страсти, и скоро она вновь обрела безмятежность и ясность, простив полю брани его невольную вину. Солнечные лучи высушили пролитую кровь — словно ее и не было. Высоко в небе пели жаворонки, носились стаи деловитых ласточек; облака резво догоняли друг друга, даруя лесу, траве и засеянным полям то тень, то благодатный дождь. Птицы летали над крышами маленького городка и шпилем церкви, и четкую линию горизонта смягчали розовые краски догорающего заката.

В землю бросали семена, растили и собирали урожай; речушка, которая некогда окрасилась ржавым, вертела мельничное колесо; мужчины насвистывали, шагая за плугом; своим мирным делом занимались косари и жнецы. На пастбищах паслись волы и овцы; мальчишки с улюлюканьем бегали по полям, гоняя птиц; из каминных труб поднимался дым. Мирно звонили колокола, созывая народ на воскресную службу. Люди проживали свою жизнь до старости и умирали; никто не мешал полевым цветам, кустарнику, траве и их робким обитателям существовать, как заповедано Господом, и уходить в предназначенный срок.

А под слоем плодородного грунта так и оставалось поле кровавой свирепой сечи, где тысячи убивали тысячи. Там, где кровь пролилась особенно густо, всходы зеленели особенно ярко. И вот на эти изумрудные заплатки люди смотрели со страхом и ужасом до сих пор.

Год за годом тут всходил самый богатый урожай. Все знали: внизу всадники и их кони лежат вперемешку, отдавая свои соки почве. Самая плодородная земля здесь, и здесь же рыхлят землю самые крупные черви. А собираемые с этого поля снопы на протяжении многих лет так и звались Военными и хранились отдельно; никому и в голову не приходило взять из такого снопа зерно — испечь каравай на Праздник урожая. Долгое время каждая проложенная на поле борозда вскрывала следы той битвы. Долгое время плуг выворачивал то обломок дерева, то разрубленный, сломанный кусок ограды или стены. А некоторые участки когда-то были вытоптаны так, что на них до сих пор не росло ни травинки. И долго-долго еще после сражения деревенские девушки не решались вплетать себе в косы роскошные цветы с этого страшного поля смерти. И ягоды, собранные здесь, — после многих лет все еще считалось, что они налиты слишком ярким соком. И сок этот оставляет следы на сорвавшей эти ягоды руке.

Однако время шло своей неспешной поступью, и память о сражении смывалась, как смывается грязь под потоками воды. Теперь местные жители считали истории о той битве бабкиными россказнями. О них вспоминали порой у зимнего очага, все реже с каждым годом. Теперь там, где долгие годы нетронутыми увядали полевые цветы и осыпались ягоды, построили дома и посадили сады, и дети на полянах играли в «войну». Покореженные деревья пошли на рождественские костры — прекрасные костры получались. Ярко-зеленые заплаты потускнели — как и память о тех, кто лежит внизу. Борозда плуга и теперь время от времени выворачивала наружу ржавые обломки металла, однако теперь уже невозможно стало различить, чем этот осколок был раньше, и нашедшие его яростно спорили. Помятые латы и шлем висели в церкви так давно, что дряхлый обессилевший полуслепой старик, который сейчас безуспешно пытался разглядеть их под побеленным сводом, в изумлении пялился на них еще ребенком. Если бы в какой-то миг все убитые одновременно ожили, если бы они встали в том виде, в котором полегли в землю, и в том месте, что стало смертным ложем в минуту их безвременной кончины, — то изуродованные, израненные солдаты оказались бы везде: они топтались бы под окнами и дверями новых домов; выглядывали бы из каждого мирного домашнего очага, вместо урожая заполнили бы амбары и житницы; они оказались бы в каждом доме между младенцами в люльке и их няньками. Они всплывали бы в речке, кружились в водовороте мельничной запруды, столпились бы в садах, обременили своей тяжестью луга; поля и лес были бы загромождены умирающими людьми.

Да, теперь на поле битвы, где некогда тысячи схлестнулись с тысячами, все было совсем иначе.