Жизнь стоиков: Искусство жить от Зенона до Марка Аврелия - Райан Холидей
Мусоний никогда бы не стал настолько тщеславным, чтобы утверждать, что его улучшило собственное изгнание, но факт остается фактом.
Откуда взялась эта невероятная сила и мастерство? Мусоний Руфус считал, что мы подобны врачам, лечащим себя с помощью разума. Способность ясно мыслить, докопаться до истины — вот что питало ту твердую, несокрушимую цитадель души, которая была у него. Его не интересовали короткие пути, говорил он, или пахучие соли, которые "оживляют… но не лечат болезнь".
И он был серьезным сторонником "мужественной" жизни, которую требовало изгнание. Когда он был в Риме, даже в расцвете сил Мусоний стремился к холоду, жаре, жажде, голоду и жестким кроватям. Он знакомился с неприятными ощущениями, которые вызывали эти условия, и учился терпеливо, даже с радостью, переживать их. По его словам, благодаря такой тренировке "тело укрепляется и становится способным переносить тяготы, выносливым и готовым к любой задаче". Изгнание действительно пришло, и он был готов к нему душой и телом. Вернулись и хорошие времена, и к этому он тоже был готов.
Когда Гальба сменил Нерона в 68 году н. э., Мусонию разрешили вернуться в Рим и возобновить преподавание. Его авторитет рос в течение следующего десятилетия, и в конце концов в число его учеников вошел Эпиктет, многострадальный бывший раб одного из секретарей Нерона. Мог ли учитель, переживший меньше испытаний, менее решительный и самодостаточный, достичь такого ученика, у которого была такая сложная жизнь?
Когда ученик готов, появляется учитель… и иногда идеальный ученик — это именно то, что нужно для раскрытия лучших качеств учителя.
У Мусония была привычка отказывать ученикам, чтобы проверить их решимость. Мы можем представить, как он испробовал эту тактику на Эпиктете, который после трех десятилетий, когда ему говорили, что он может и чего не может делать, принял бы вызов. "Камень, в силу своей структуры, вернется на землю, если его подбросить в воздух", — вспоминает Эпиктет слова Мусония. "Точно так же, чем больше человек отталкивает разумного человека от жизни, для которой он был рожден, тем больше он к ней склоняется".
Как и Эпиктет, он питал явное отвращение к богачам и разврату их денег. Поэтому он любил насмехаться над ними. Один из очевидцев рассказывает, что однажды Мусоний присудил тысячу сестерций шарлатану, выдававшему себя за философа. Когда кто-то вмешался и сказал, что этот человек — лжец и недостоин такого подарка, Мусоний развеселился. "Деньги, — ответил он, — это именно то, чего он заслуживает".
Можно подумать, что после двух мучительных изгнаний Мусоний будет некоторое время лежать на дне. Сенека или Цицерон наверняка так бы и поступили. Рим находился в состоянии колебаний и страха — за Гальбой в течение нескольких месяцев должны были последовать еще три императора, — но Мусоний не пытался скрыть то, что считал правильным образом жизни и действий.
Фактически, весь его подход заключался в том, чтобы быть безразличным к тому, кто находится у власти.
В последние дни правления Вителлия, когда нависла угроза похода армий Веспасиана на Рим, Мусоний согласился выступить в качестве эмиссара, чтобы предотвратить конфликт. Его партнер по миссии, Арулен Рустикус, которому Тразея в своих последних словах посоветовал подумать, каким политиком он будет, был тяжело ранен в потасовке. Тацит рассказывает, что Мусоний бросил собственное тело в драку и был едва не затоптан насмерть войсками, которых он пытался предостеречь от участия в гражданских беспорядках.
Призывы Мусония остались неуслышанными — более того, его освистали, — и вскоре на улицах полилась кровь. Вителлий был разорван на части разъяренной толпой неподалеку от того места, где погиб его предшественник Гальба. Теперь императором стал Веспасиан, и Рим снова оказался под властью сильного человека.
Будет ли Веспасиан обвинять Мусония в том, что он служил Вителлию? Будет ли он изгнан еще раз? Или, наконец, убьют за связь со стоической угрозой? Ни одно из этих соображений не остановило Мусония от попытки. Ничто из этого не могло сломить его приверженность правоте.
Приверженность справедливости, как и у Катона, не терпела фаворитов. Вскоре после того, как ему удалось спасти свою жизнь во время гражданского конфликта между Вителлием и Веспасианом, Мусоний вступил в собственный гражданский конфликт, в данном случае против своего коллеги-стоика. Около 70 г. н. э. он взял на себя обвинение Публия Эгнатия Целера, который был осведомителем Нерона о других стоиках и способствовал казни одного из них по имени Барей Соранус. Это было эпическое дело, в котором Мусоний столкнулся не только со стоиком-предателем, но и с киником Деметрием, который решил представлять интересы Целера.
Это была с трудом добытая победа правосудия в те времена, когда такое случалось редко. В сохранившемся фрагменте Мусония говорится о том, почему он взялся бы за такое дело. "Если человек совершает какое-то добро, хотя и с трудом, то труд проходит, а добро остается", — говорил он. "Если с удовольствием совершает нечто бесчестное, то удовольствие проходит, а бесчестье остается".
Мы должны поступать правильно, как бы трудно это ни было, говорил Мусоний. Стоик должен избегать неправильных поступков, даже если награда за них велика.
Мусоний должен был знать, что за правосудие в отношении Целера придется заплатить. Независимо от вердикта, нападать на осведомителя императора — пусть даже такого ненавистного, как Нерон, — было рискованным шагом. Возможно, желая полностью избавиться от стоиков, через год или около того Веспасиан объявит о полном изгнании всех философов. Хотя Мусоний изначально был освобожден от наказания, вскоре Веспасиан сослал его лично на три года.
Добро, которое сделал Мусоний, осталось, а сам он был отослан.
Для чего? Мы не знаем, но это вполне уместно, потому что Мусоний в любом случае отмахнулся бы от причин. Был ли он зол? Безусловно, он заслуживал этого. Теперь, в третий раз, его изгоняют из дома, возвращая к жизни в качестве беженца, и почему? Потому что так распорядился деспот?
Но даже к этому Мусоний нашел способ отнестись философски. Другой сохранившийся фрагмент дает нам представление о его взглядах: "Какое обвинение мы можем выдвинуть против тиранов, если сами мы гораздо хуже их? Ведь у нас те же порывы, что и у них, но нет такой же возможности им потакать".
А может быть, он вспоминал, как проходило его изгнание и что хорошего из
