Рождественские истории - Диккенс Чарльз

Мэй Филдинг уже прибыла вместе с матушкой, вечно недовольной старой дамой с брюзгливым лицом, которая, по праву матроны, чудесным образом сохранившей талию, как столбик от кровати, считалась личностью возвышенной и совершенной. Дополнительного шарма ей придавали рассуждения о возможных — прошлых или будущих — переменах к лучшему, если… и дальше следовало подробное перечисление того, что сбылось и не сбылось. Словом, миссис Филдинг являлась особой изысканной — и при этом жеманной, снисходительной и высокомерной. Груббс и Тэклтон также был здесь, стараясь всем угодить, и казался очевидно так же уместен, как юный лосось на вершине Великой пирамиды.

— Мэй! Дорогая моя подруга! — воскликнула Кроха, бросаясь к ней. — Какое счастье тебя видеть!

Дорогая подруга так же искренне обрадовалась, как и жена возчика; наблюдать, как они обнимаются — надеюсь, вы мне поверите, — было чрезвычайно приятно. Что ни говори, вкус у Тэклтона присутствовал. Мэй была прехорошенькая.

Знаете, как случается: если вы привыкли к одному милому лицу, то, стоит увидеть другое милое лицо, первое начинает казаться заурядным и блеклым и едва ли достойным ваших прежних восторгов. Здесь ничего подобного не произошло: сравнивая подруг, всякий видел, что лицо Крохи только подчеркивает красоту лица Мэй, а лицо Мэй только подчеркивает красоту Крохи так явно и естественно, что, как почти совсем выразился Джон Пирибингл, войдя в комнату, им следовало родиться сестрами, — а больше ничего улучшить и невозможно.

Тэклтон принес баранью ногу и, что совсем невероятно, фруктовую сдобу — впрочем, мы позволяем себе некоторое расточительство, когда находимся рядом с невестами, ведь женятся-то не каждый день. А ведь был еще паштетный пирог и «прочее», как говорила миссис Пирибингл: оно включало главным образом орехи, и апельсины, и пирожные, и премиленький кусок оленины. Когда угощение, дополненное вкладом Калеба — огромной деревянной миской с исходящим паром картофелем (с него давным-давно взяли клятвенное обещание не выставлять на стол любые другие яства), расставили на столе, Тэклтон подвел к почетному месту свою будущую тещу. Для пущей торжественности эта носительница прежнего великолепия украсила себя чепцом, предназначенным внушать потрясение и благоговейный трепет. Она также надела перчатки. Впрочем, ни слова больше. Будь галантен — или умри!

Калеб сел рядом с дочерью; Кроха рядом со своей старой школьной подругой; добрый возчик устроился с краю. Мисс Слоубой усадили на стульчик, подальше от всего твердого — ради пущей сохранности и целостности младенческой головы.

Тилли глазела на кукол и игрушки, а они, в свою очередь, — на нее и собравшуюся компанию. Почтенные старые джентльмены у входных дверей (так замечательно прыгающие через колышки) вызвали у публики особенный интерес: они иногда замирали перед прыжком, словно бы прислушиваясь к беседе, — а затем принимались бешено скакать, раз за разом, без передыха — как будто действие сие доставляло им безмерное счастье.

Безусловно, если бы эти старые джентльмены желали получить злобную радость от замешательства Тэклтона, у них были бы все основания для удовлетворения. Тэклтон не имел возможности помешать беседе: чем более жизнерадостной становилась в обществе Крохи его нареченная невеста, тем мрачнее выглядел он сам, — хотя свести их вместе, и именно ради этого, было исключительно его идеей. Он был истинной собакой на сене, этот Тэклтон. Они смеялись, смеялись дружно и весело, а он сразу вбил себе в голову, что смеются над ним.

— Ах, Мэй! — сказала Кроха. — Дорогая, моя дорогая, какие перемены! Веселые школьные деньки! Вспомнишь — и чувствуешь себя снова молодой!

— Так вроде бы вы и так не старуха, а? — произнес Тэклтон.

— Посмотрите на моего спокойного солидного мужа, — парировала Кроха. — Он добавляет мне лет двадцать по меньшей мере. Верно, Джон?

— Сорок, — буркнул возчик.

Кроха засмеялась.

— А уж сколько вы прибавите к возрасту Мэй, я даже и не знаю. К следующему дню рождения ей будет никак не меньше ста.

Тэклтон засмеялся, и смех его звучал гулко, словно ударили в барабан. Впрочем, выглядел он так, что если бы мог свернуть Крохе шею, то сделал бы это непременно.

— Ох, дорогая! — сказала Кроха. — Только вспомни, как мы болтали в школе о своих будущих избранниках. Молодым, красивым, веселым, жизнерадостным — каким я только своего не представляла! И Мэй тоже. Ах, дорогая! Какими же глупыми девчонками мы были тогда — уж не знаю, смеяться или плакать.

Мэй, кажется, знала, что из двух этих вариантов выбрать: лицо ее покраснело, а в глазах стояли слезы.

Кроха добавила:

— Порой мы даже перебирали знакомых молодых людей. Предполагали ли мы тогда, как оно будет на самом деле? Я точно помню, что никогда не обращала на Джона особого внимания; никогда о нем не думала. А если бы я сказала, что ты выйдешь замуж за мистера Тэклтона, ты бы меня стукнула. Ведь правда, Мэй?

Хотя Мэй не сказала «да», она совершенно точно не сказала «нет» — и вообще никаким образом не выразила несогласия.

Тэклтон засмеялся — довольно громко и визгливо. Джон Пирибингл засмеялся тоже, в своей обычной добродушной манере; по сравнению с Тэклтоном, его смех казался шепотом.

— Ну и что? Никуда вам от нас не деться! — заявил Тэклтон. — Где все эти ваши молодые женихи, а?

— Некоторые в могиле, — ответила Кроха, — другие забыты. А некоторые, окажись они сейчас здесь, решили бы, что нас подменили. И ни за что не поверили бы своим глазам. Не поверили бы, что это на самом деле, что мы и вправду смогли их забыть. Нет! Ни за что бы не поверили!

— Эй, Кроха! — воскликнул возчик. — Женушка!

Она говорила так горячо и страстно, что, без сомнения, оклик был не лишним. Муж перебил ее очень мягко, просто желая заступиться за старого Тэклтона; однако это оказалось действенным: Кроха умолкла и больше не произнесла ни слова. Даже в ее молчании чувствовалось какое-то необычное волнение, которое подозрительный Тэклтон, направив на нее свой прищуренный глаз, отлично заметил — и запомнил.

Мэй тоже не промолвила ни словечка — ни дурного, ни доброго, — а только тихо сидела, опустив глаза, не проявляя никакого интереса к происходящему. Разговором завладела достойная леди, ее мать: она изрекла, что девушки девушками, прошлое прошлым, и уж коли молодежь молода и легкомысленна, она и ведет себя как все молодые и легкомысленные особы, — а потом произнесла еще несколько таких же звучных и неоспоримых сентенций. А после благочестиво заявила, что, благодарение Небесам, уж ее дочь Мэй — покорное родительской воле послушное дитя, на счет которой рассуждение о молодых красивых женихах отнести никак нельзя. А что касается мистера Тэклтона, — очень выразительно произнесла она, — он, вне всякого сомнения, образец для нравственного подражания и лучший зять, которого она только может пожелать.

Что касается семьи, в которую он так скоро намерен влиться — надо признать, после многих настойчивых просьб, — она полагает, мистеру Тэклтону известно: хотя и не столь богатая, семья эта имеет некоторые правомерные притязания на аристократичность происхождения; и если бы определенные обстоятельства, не сказать, чтобы совсем уж не связанные с известнейшей «Индиго Трейд» — впрочем, не будем об этом, — сложились иначе, семья имела бы сейчас значительное состояние. Дальше миссис Филдинг заявила, что вовсе не намерена намекать на дела прошедшие и упоминать, что в течение долгого времени ее дочь отвергала сватовство мистера Тэклтона, и что она не станет говорить еще множество всяких вещей — все их она подробнейшим образом перечислила, — и все это очень долго, длинно и многоречиво.

Наконец миссис Филдинг подытожила — представив это умозаключение результатом своих многолетних наблюдений и жизненного опыта: что чем меньше в браке того, что романтически и глупо называется любовью, тем этот брак счастливее; и что она может предсказать для грядущего брака целый океан блаженства: разумеется, наполненного не восторгом и экстазом, — а степенного, солидного и правильного. А потом заверила честную компанию, что завтра наступит день, ради которого она, собственно, и жила; и что когда этот день минует, она более ничего не попросит у Бога; только разве что смерти и достойного упокоения.