Города мертвых. Репортажи из концлагерей СС и интервью с выжившими узниками - Георгий Александрович Зотов
— Как вы относитесь к словам политиков Латвии, что это «воспитательный лагерь»?
— Господи, да это даже произносить страшно. Саласпилс мне долго после снился.
Дальше Евгения Васильевна продолжать не смогла и попросила не записывать видео с ней. Она сказала, что два дня проплакала перед интервью, перенервничала. Два года назад Горбунова перенесла инсульт, и слова ей даются тяжело. На встречу она пришла с дочерью. Дочь передает ее воспоминания, как ее мать своими глазами в Саласпилсе видела: «Один маленький ребенок упал, когда детей гнали по полю. Он не мог подняться, и охранник наступил ему на голову сапогом и раздавил».
Евгения Васильевна забирает с собой сахар со стола (мы общаемся в кафе). Дочь извиняется — после концлагеря мать не может допускать, чтобы пропадали продукты, ей кажется, что снова будет голод. Интервью вышло совсем короткое. Однако это воспоминания настоящего живого человека. Узники, пережившие концлагеря, уже почти все далеко не в лучшем состоянии здоровья, и память уходит от них. Вот почему так важно успеть поговорить с этими людьми, пока они не покинули нас.
Кстати, сейчас в живых осталось больше бывших членов СС, чем узников нацистских концлагерей, которых те годами пытали и убивали. Просто знайте это.
«У МЕНЯ ЗАБИРАЛИ КРОВЬ»
«Охранники зайдут, проверят и потом детские трупики выносят: тачка на двух колесах, туда тащили и одно маленькое тельце на другое складывали».
Елена Георгиевна Грибун. Жительница РСФСР, Северского района Псковской области, деревня Калинково. В Саласпилс ее поместили вместе со всей семьей. Забрали туда в семилетнем возрасте в марте 1943-го, она пробыла в концлагере три месяца. Проживает в Риге.
— Всю нашу деревню (она на границе с Латвией) целиком отправили в Саласпилс, и мою семью — мать, бабушку и нас трое детей. Отец был председатель колхоза, в 1941-м ушел в партизаны, и к нам часто айзсарги (латышское полувоенное формирование. — Авт.) являлись с обыском. Допрашивали — где отец? Мама причитала: вот, трое детей, а он меня бросил да ушел. Много раз ее ставили к стенке, угрожали расстрелять. Бабушка нам говорила: бегите скорее к ней, а то маму убьют. Прибегаем, айзсарги с автоматами стоят, целятся — мы окружили ее, плачем. Очередь дали в песок и ушли.
И вот утром приходят люди в немецкой форме, собрали всех, дали чуть времени на сборы. Подводы подогнали, велели выйти на околицу. Наши дома разграбили и подожгли. Латыши или немцы, не знаю — командовал ими точно немец. Только начали двигаться, с подвод наши шмотки выкинули. Овец и свиней забили, туши сложили на телеги, говорят — мясо вам потом отдадим. Никто не отдал. Пешком гнали на станцию Зилупе, распутица, земля раскисшая, снег. На себе тащили, что смогли взять. Заперли в вагоны. Дня два или три везли, останавливались часто, долго стояли. Пить хотелось страшно. Нас взрослые подсаживали к окну, мы кричали, просили воды.
Привезли, высадили и погнали вдоль железной дороги в Саласпилс. Мимо лагеря военнопленных шли (Шталаг-350. — Авт.), они руки протягивали из-за проволоки — дайте поесть, у вас все равно отберут. Бабушка им хлеб бросила, ее охранники сильно избили, рука у нее отказала, она долго болела, сразу после войны умерла. Завели в барак, там цементный пол. Мамина сестра легла на него, и мы, маленькие, на ней сидели, об нее грелись. Раздели, погнали голыми в баню, мама с младшей сестрой на руках, ей три с половиной годика, вместе с нами и мужчин, и стариков. Дали нам тазик, обмылок, а вода-то холодная. Обрезали волосы всем, а у маминой сестры была коса толстая, до пола — ой, она сидела плакала. Чем-то мазали. Одежду выдали и снова в барак.
— Вас заставляли работать?
— Нет, только взрослых. Женщины из котлована набирали песок в тележки, посыпали дорожки. Это вообще ни к чему было. Их просто мучили, изнуряли. Если что не так, плетками били и собак натравливали. Все «этажи» в бараках занимали по возрасту. Самые маленькие дети — на первом «этаже», на втором постарше, а на третьем — кому уже лет четырнадцать. Похлебку утром давали, изредка кашу. Ой, как есть хотелось. Мы ж из деревни, свое хозяйство, и коровы, и свиньи, и овцы, и птица, ни в чем не нуждались. Очень многие погибли. Самые маленькие ежедневно умирали. Утром охранники войдут, проверят и затем трупики выносят. У входа тачка на двух колесах, туда тащили и складывали, одно тельце на другое. Мы деревенские, поэтому держались семьями и помогали друг другу. За супом с кружками ходили и иногда менялись, у кого больше кружка, чтобы похлебки наливали помногу. В городе прошел слух, что в Саласпилсе дети массово гибнут. К нам стали монахини приходить из Троицкого монастыря и платили взятку в пять марок за ребенка, чтобы выкупить. Я тогда уже кожа да кости была.
— Кровь брали у вас?
— Да, постоянно. Мы плакали навзрыд и боялись. Много крови брали. Из моей семьи все дети выжили, но младшая сестра умерла молодой, сразу после войны, болела после лагеря. Через три месяца нас батрачить взяли, как слуг, латышские хозяева. Относились они ко мне неважно, но не избивали. Если что-то не так сделала я, то в субботу, когда хозяйка пекла булочки, мне их не давали. До сорок пятого года почти у них пробыла. Помню, несколько дней была стрельба, взрывы. И вдруг молчание. Мама с сестрой пошли на разведку и встретили советских солдат. Они говорят — выходите, не прячьтесь, нигде больше не стреляют. Я так обрадовалась! А куда нам возвращаться? Деревня-то сгорела.
— Что вам больше всего запомнилось из Саласпилса?
— Как вешали. Случалось, нас в этот момент выгоняли из барака для дезинфекции. Надзирательница командовала: «Закройте глаза!», но многие не слушались.
