Даурия - Константин Федорович Седых
Ночью, когда вернулись разведчики, у Василия Андреевича созрел окончательный план. Он решил прорываться на восток, к Нерчинскому Заводу.
Семеновцы, надеясь на большой гарнизон в Заводе и зная, что единственная дорога на Аргунь проходит всего в восьми верстах от него, оттянули все свои кавалерийские части с этого участка на север. На направлении прорыва стояли у них какие-то дружины в деревне Георгиевке и пехотный батальон в Артемьевке. Пехотный батальон представлял, конечно, серьезную силу, но дорога проходила как раз через расположение дружин, которые стойкого сопротивления оказать не могли. Правда, всего в десяти верстах от дороги, дальше на север, стоял целый казачий полк, но все должно было произойти достаточно быстро, чтобы семеновцы не успели перебросить полк к месту прорыва.
«А если успеют?» – подумал Василий Андреевич и представил, что произойдет тогда на узкой, петляющей среди гор и лесов дороге, на которой одних обозов будет около тысячи телег. Сама собой вытекала одна из главных задач предстоящей операции – сделать так, чтобы казачий полк белые не могли снять оттуда, где он стоял. А для этого надо было держать их там в постоянном напряжении и в уверенности, что именно на том участке партизаны будут прорываться из окружения.
И Василий Андреевич решил отправить две сотни на север и ложной атакой отвлечь внимание противника от главного направления прорыва.
С этой целью уже в третьем часу утра вызвал он к себе Романа и командира сотни газимурских приискателей Ивана Махоркина. Оглядев их с ног до головы, спросил:
– Как у вас в сотнях народ настроен?
– Вполне на уровне, – ответил Махоркин за себя и за Романа, покручивая русый ус.
– Так, так, – усмехнулся Василий Андреевич, – значит, «на уровне»? – И, помедлив, переспросил: – На уровне предстоящих задач, что ли, Иван Анисимович?
– Совершенно верно, – подтвердил Махоркин.
– Тогда слушайте, зачем я вас вызвал. Прорываться мы будем на север. Ваши сотни первыми пойдут в атаку на Ильдиканский хребет. На нем окопался целый семеновский полк. Его надо сбить любой ценой. Я верю, что вы сумеете пробить дорогу. Ваши сотни я знаю. Подобрались в них почти сплошь рабочие, народ боевой и сознательный. Пушками их не испугаешь. Пусть поучатся у них другие, как надо выходить из окружения. Это пригодится нам на будущее время. Все наши жертвы будут оправданы, если хребет будет взят. И вот что запомни еще, Роман: если связь между нами будет потеряна, пробирайся на Уров.
«А правильно ли я делаю, что не говорю им всей правды?» – спросил себя в этот момент Василий Андреевич. Он почувствовал острую жалость к Роману, который стоял перед ним, подтянутый и серьезный, и глядел на него так лихо и преданно, что можно было не сомневаться, что Роман скорее умрет, чем позволит хоть в чем-нибудь упрекнуть себя.
«Нет, – после краткого колебания сказал себе Василий Андреевич. – Все решил я правильно. Если сказать им, что настоящая атака будет в другом месте, невольно станут они действовать с оглядкой назад. Вздумают беречь себя и своих людей, а из-за этого может сорваться все. Пусть лучше погибнут две сотни, но спасутся тысячи…» «Ромка! Ромка! – вздохнул он, глядя в синие прищуренные глаза Романа. – Хороший ты парень, племяш мой! Горько мне будет потерять тебя, но иначе я поступить не могу. В моих руках оказалась судьба восстания, судьба Забайкалья. И если я посылаю тебя на смерть, то не собираюсь щадить и себя. В этом мое оправдание перед тобой, перед Махоркиным и перед собственной совестью».
– Ради такого дела не мешало бы нам патронов подкинуть, – перебил его размышления Махоркин. – У нас ведь раз, два – и считать нечего.
– Патроны будут. Отдадим последний наш запас. Штук по пятьдесят на брата придется. Ну и гранат десятка три подкинем. Это все, что я наскреб.
– Тогда все в порядке. Встретимся на хребте или совсем не встретимся, – сказал Махоркин и взглянул на Романа, желая удостовериться, как относится он к его словам.
– Встретимся, не может другого быть, – спокойно отозвался Роман и резким движением руки сбил на затылок фуражку.
Прощаясь с ним, Василий Андреевич спросил:
– Как думаешь действовать?
– Не могу сказать сейчас. На месте увижу… Во сколько начинать?
– Начинайте ровно в шесть. Давай сверим часы.
Они сверили часы. Потом Василий Андреевич положил руку на плечо Роману и сказал:
– Ну, держись, племяш. Иначе я поступить не могу.
– Знаю, дядя, знаю, – ответил Роман и, торопливо пожав ему руку, пошел к двери.
От школы Романа, как ветром, занесло к дому Дашутки. Долго стучался он в сенную дверь Козулиных, прежде чем Дашуткина мать спросила заспанным голосом, кто стучится. Роман назвался и попросил позвать Дашутку. Она вышла к нему на крыльцо босая, закутанная в большую шаль. От шали пахнуло на него запахом мяты. Он взял ее за руки:
– Ну, как ты живешь? Не обижают вас?
– Нет, не жалуемся.
– А я проститься зашел. Уходим сейчас. Утром будет у нас большой бой.
Дашутка заплакала, прижалась к нему. Он поцеловал ее в губы и в щеки, а потом глухо, как бы через силу, сказал:
– Коли не вернусь, не поминай лихом. А теперь прощай, ждут меня, я ведь на минутку забежал. – Он круто повернулся и шагнул с крыльца.
– Постой! – крикнула Дашутка и, догнав его, сняла с себя нагрудный крестик. – Вот, возьми от меня. С этим крестиком дедушка наш две войны отвоевал и ни разу раненым не был.
– Ну, вот еще! Не верю я в эти крестики, Даша… – Растроганный ее порывом, он ласково положил ей руки на вздрагивающие плечи, с чувством сказал: – Милая ты моя… Спасибо тебе за все, за все – и, поцеловав ее в лоб, не оглядываясь, пошел из ограды.
В глухой предрассветный час Роман повел свою сотню по торной широкой дороге к верховьям Драгоценки. Это была дорога, знакомая ему с детских лет. Столько раз он ходил и ездил по ней, что если сосчитать все версты, отмеренные им здесь, получилось бы их не сотни, а тысячи. Он ехал по дороге и не знал, придется ли ему еще хоть раз проехать по ней на покос или на
