Человек, который смеется - Гюго Виктор

– Где я? – произнес он вслух.

Человек, стоявший перед ним, ответил:

– Вы у себя дома, милорд.

IV

Чары

Для того чтобы всплыть со дна на поверхность, требуется некоторое время.

Гуинплен был ввергнут в такую глубокую пучину изумления, что сразу не мог прийти в себя.

Невозможно в одно мгновение освоиться с неведомым.

Иногда мысли разбегаются, как солдаты на войне, и собрать их бывает столь же трудно. Человек чувствует себя растерянным. Он присутствует при каком-то странном распаде собственной личности.

Бог – рука, случай – праща, человек – камень. Попробуйте остановиться, когда вас метнули ввысь.

Гуинплена – да простят нам это сравнение – как бы швыряло от одного поразительного события к другому. После любовного письма герцогини – открытие в саутворкском подземелье.

Когда вы вступаете в полосу неожиданностей, готовьтесь к тому, что они обрушатся на вас одна за другой. Едва перед вами распахнулась эта страшная дверь, в нее сразу же устремляются неожиданности. Как только в стене пробита брешь, события врываются в этот пролом. Необычайное не приходит только один раз.

Необычайное – это мрак. Мрак окутывал Гуинплена. То, что с ним случилось, казалось ему непостижимым. Он видел все сквозь туман, который заволакивает наше сознание после глубокого потрясения подобно тому, как после обвала еще долго стоит в воздухе облако пыли. А это было сильное потрясение. Он не мог разобраться в происшедшем. Но мало-помалу воздух становится прозрачнее. Пыль оседает. С каждой минутой ослабевает удивление. Гуинплен напоминал человека, спящего с открытыми глазами и старающегося разглядеть то, что происходит с ним во сне. Он то разгонял это облако, то опять давал ему сгуститься, то терял рассудок, то снова обретал его. Под влиянием неожиданности он испытывал те колебания, которые бросают нас из стороны в сторону, заставляя переходить от ясности к полной растерянности. Кому не случалось наблюдать это качание маятника в собственном мозгу?

Постепенно разум Гуинплена стал осваиваться с мраком загадочного события, подобно тому как ранее его глаза освоились с мраком саутворкского подземелья. Трудно было распутать все эти сбившиеся в клубок впечатления. Для того чтобы воспринять нагромождение событий, нужна передышка. Здесь же ее не было; события обрушивались на него одно за другим. Войдя в ужасное саутворкское подземелье, Гуинплен ожидал, что его закуют в кандалы, как каторжника, а его увенчали короной. Как это могло случиться? Между тем, чего опасался Гуинплен, и тем, что с ним произошло, промежуток времени был слишком мал, все следовало слишком быстро одно за другим, его испуг скоро сменился иными чувствами, и ему трудно было что-либо понять. Противоположности были чересчур разительны. Они, как тисками, сдавили рассудок Гуинплена, и он всеми силами старался освободиться.

Он молчал. Мы не вполне отдаем себе отчет в верности инстинкта, заставляющего нас прибегать к молчанию, когда мы чем-нибудь очень поражены. Тот, кто не говорит ничего, способен противостоять всему. Одно случайно оброненное слово может иногда погубить все.

Бедняк живет в страхе быть раздавленным. Толпа вечно боится, что ее растопчут. А Гуинплен с младенческих лет был частью этой толпы.

Бывает странное состояние тревоги, выражающееся словами: «Что-то надвигается». Гуинплен находился именно в таком состоянии. Человек чувствует, что положение еще не определилось, он выжидает. Настораживается: «Что-то надвигается». Что? Кто? Он всматривается в даль.

Неизвестный с большим животом повторил:

– Вы у себя дома, милорд.

Гуинплен озирался. Когда человек изумлен, он сперва оглядывается, чтобы удостовериться, что все по-прежнему стоит на месте, затем ощупывает себя, чтобы убедиться в собственном существовании. Да, действительно обращались к нему, но он уже был не он. На нем уже не было его рабочего костюма, его кожаного нагрудника. На нем был камзол из серебряной парчи и, судя по ощущению, атласный, расшитый золотом кафтан, в кармане камзола туго набитый кошелек; поверх узкого, в обтяжку, трико клоуна – широкие бархатные панталоны, а на ногах башмаки с высокими красными каблуками. Его не только перенесли во дворец, его переодели с головы до ног.

Неизвестный продолжал:

– Соблаговолите запомнить, ваша милость, что меня зовут Баркильфедро. Я чиновник адмиралтейства. Это я вскрыл флягу Хардкванона и извлек из нее вашу судьбу. Так в арабских сказках рыбак выпускает из бутылки великана.

Гуинплен устремил взгляд на улыбающееся лицо говорившего.

Баркильфедро продолжал:

– Кроме дворца, где вы находитесь, милорд, вам принадлежит Генкервилл-Хауз – дворец еще роскошнее этого. Вам принадлежит Кленчарли-Касл, дающий вам титул пэра и представляющий собою крепость времен Эдуарда Старого. Вы владеете девятнадцатью округами со всеми входящими в них деревнями и поселянами. Это даст вам возможность собрать под вашим знаменем лорда и дворянина около восьмидесяти тысяч вассалов и тяглых людей. В Кленчарли вы – полновластный судья и господин над всем – над имуществом и над людьми; там вы можете править свой баронский суд. У короля только то преимущество перед вами, что он чеканит монету. Король, который в нормандских законах именуется chief signor[216], имеет право суда и право чеканки. Если не считать последнего, вы такой же король в своих поместьях, как он в своем королевстве. Как барон, вы в Англии имеете право на виселицу о четырех столбах, а в Сицилии, как маркиз, – на виселицу о семи столбах; у простого дворянина – виселица о двух столбах, у ленного владельца – о трех, а у герцога – о восьми. В старинных хартиях Нортумбрии вы именуетесь государем. Вы состоите в родстве с виконтами Валентиа (они же Поуэр) в Ирландии и с графами Эмфревиль (они же Ангус) в Шотландии. Вы являетесь главою клана, так же как Кемпбел, Ардманах и Мак-Каллумор. У вас восемь родовых поместий: Рикелвер, Бекстон, Хелл-Кертерс, Хомбл, Морикемб, Гемдрайт, Тренуордрайт и другие. Вам принадлежит право на торфяные разработки в Пилинморе и на алебастровые каменоломни в Тренте; кроме того, в вашем владении находится вся Пенетчейзская область и гора с расположенным на ней старинным городом. Город называется Вайнкаунтон, а гора – Мойл-Энли. Все это дает вам сорок тысяч фунтов стерлингов ежегодного дохода, то есть в сорок раз больше тех двадцати пяти тысяч франков, которыми довольствуется какой-нибудь французский маркиз.

Пока Баркильфедро говорил, изумление Гуинплена все росло, и он припоминал многое. Воспоминание – пучина, которую одно слово может всколыхнуть до дна. Все названия замков и поместий, которые перечислил Баркильфедро, были знакомы Гуинплену. Они занимали несколько строк под двумя надписями, украшавшими стены возка, в котором протекло его детство; долгие годы взор его машинально скользил по ним – он невольно заучил их наизусть. Придя покинутым сиротою в передвижной балаган Урсуса, он нашел в нем опись ожидавшего его наследства; просыпаясь по утрам, бедный мальчик первым делом устремлял свой беспечный и рассеянный взгляд на перечень своих владений и титулов. Удивительное совпадение, присоединившееся ко всем неожиданностям, уготованным ему судьбою: в течение пятнадцати лет он, клоун бродячей труппы, кочевавшей с места на место, он, с трудом зарабатывавший себе на пропитание, собиравший гроши и живший впроголодь, имел перед глазами во время странствий перечень своих богатств.

Баркильфедро дотронулся указательным пальцем до шкатулки, стоявшей на столе.

– Милорд! В этой шкатулке две тысячи гиней, которые ее величество, всемилостивейшая королева, посылает вам на первые расходы.

Гуинплен сделал движение.

– Это будет для моего отца Урсуса, – сказал он.

– Хорошо, милорд, – произнес Баркильфедро. – Для Урсуса, что живет в Тедкастерской гостинице. Присяжный законовед, сопровождавший нас сюда, вскоре отправляется обратно: он и отвезет ему эти деньги. Быть может, и я поеду в Лондон. В таком случае я возьму это поручение на себя.