Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Оставь меня в покое! – закричал он так, словно я схватил его за горло. А затем встревоженно спросил: – Ты уверен?

– Румын Адриан Зографи умер, – сказал я, положив руку на костлявое плечо Истрати, как бы утешая его. – Да здравствует русский Адриан Зографи! Пришло время покинуть тесные браильские кварталы, Панаит, тревога и надежда мира возросли, вырос и Адриан. Так пусть же бунтарский, индивидуальный ритм его жизни сольется со всемирным ритмом России и обретет, наконец, последовательность и веру. Возвышенной уравновешенности, к которой столько лет тщетно стремился Адриан, стремился Панаит, пришло время осуществиться, потому что теперь она зиждется не на одной отдельно взятой судьбе непокорного индивида, а опирается на толщу масс огромного борющегося народа.

– Довольно! – раздраженно воскликнул Истрати. – Довольно! Какой дьявол тебя принес? Обо всем, что ты говоришь, я дни и ночи напролет думаю, лежа вот здесь, на этой кровати, но ты не спросил, по силам ли мне это? Ты кричишь: «Прыгай!» Но не спрашиваешь, могу ли я?

– Посмотрим, Панаит! – ответил я. – Не волнуйся! Прыгай, а там посмотрим, как далеко у тебя получится.

– Да ведь это же не игра! Как ты только можешь говорить такое?! Речь идет о жизни и смерти.

– Жизнь и смерть есть игра, – сказал я, вставая. – Игра, и такие вот минуты и решают, выиграем ли мы или проиграем.

– Почему ты поднялся?

– Пойду. Не хочу утомлять тебя.

– Никуда ты не пойдешь! Останешься со мной, пообедаем вместе, а вечером сходим кое-куда…

– Куда?

– Навестить Горького. Он сообщил, что ждет меня. Сегодня я впервые увижу этого прославленного европейского Истрати!

В его раздраженном голосе звучала ребячливая ревность к тому, кто стал великим образцом.

Истрати вскочил с кровати, оделся, и мы вышли. Он цепко держал меня под руку.

– Мы подружимся, – говорил Истрати. – Подружимся, потому что уже сейчас меня так и подбивает врезать тебе по морде. А для меня, запомни, дружба без драки не существует. Время от времени мы должны ссориться, давать друг другу по морде, слышишь? Это и есть любовь.

Мы зашли в ресторан, сели. Истрати снял с шеи хранимую, словно талисман, бутылочку с маслом, полил свою еду, а затем вытащил из кармана жилета коробочку с перцем и обильно поперчил густой мясной суп.

– Масло и перец! – сказал он, облизываясь. – Как в Браиле.

Мы вкусно поели. Истрати постепенно вспоминал греческий, и всякий раз, когда ему удавалось отыскать в памяти то или иное слово, по-детски хлопал в ладоши.

– Добро пожаловать! – восклицал он, приветствуя каждое такое слово. – Добро пожаловать! Как поживаешь?

Впрочем, о деле он не забывал, время от времени поглядывал на часы, а потом вдруг поднялся и сказал:

– Пора. Пошли!

Он позвал официанта, взял четыре бутылки хорошего армянского вина, набил карманы своего пальто свертками с закуской, а портсигар – сигаретами, и мы отправились в путь.

Истрати был взволнован. Ему предстояло впервые в жизни увидеть великого Горького. Несомненно, он ожидал объятий, накрытого стола, слез, смеха, нескончаемых разговоров и, конечно же, объятий.

– Ты волнуешься, Панаит, – сказал я.

Он не ответил и только нервно ускорил шаг.

Мы подошли к большому дому, поднялись по лестнице. Краем глаза я наблюдал за своим товарищем, и приятно было видеть его стройное, долговязое тело, рабочие, натруженные руки, ненасытные глаза.

– Хоть теперь, когда мы увидимся с Горьким, ты можешь воздержаться от объятий и крика? – спросил я.

– Нет! – гневно ответил Истрати. – Нет! Я не англичанин, я – грек из Кефаллении, – сколько раз повторять?! Я кричу, обнимаюсь, отдаюсь целиком. Сам веди себя как англичанин… И вообще, – добавил он тут же, – я предпочел бы остаться один, твое присутствие меня раздражает.

Не успел он это сказать, как на лестничной клетке появился Горький с окурком в зубах. Огромный, широкой кости, запавшие щеки, раздавшиеся скулы, небольшие синие глаза, тревожные и печальные, невыразимо скорбные губы. Никогда не приходилось мне видеть столько горечи на устах человеческих.

Едва увидав Горького, Истрати взбежал, шагая через две ступени, и схватил его за руку.

– Панаит Истрати! – крикнул он, готовый пасть в широкие объятия Горькому.

Горький спокойно протянул руку и посмотрел на Истрати. Лицо его нисколько не выражало ни радости, ни любопытства. Он смотрел на Истрати внимательно и молча.

– Пройдемте в комнату, – сказал Горький после некоторого молчания.

Неторопливо ступая, он пошел первым, а Истрати взволнованно последовал за ним с торчащими из карманов пальто четырьмя бутылками вина и закуской.

Мы уселись в небольшом кабинете, где было уже полно народу. Горький не знал никакого другого языка, кроме русского, и беседа завязалась с трудом. Сильно волнуясь, Истрати начал сбивчиво говорить. Не помню, что он говорил, но никогда не забуду огня, пылавшего в его речи, тона его голоса, широких жестов и горящих глаз.

Горький отвечал спокойно, немногословно, приятным ровным голосом, то и дело закуривая сигарету. Скорбная улыбка придавала его спокойным словам глубокий сосредоточенный трагизм. Чувствовалось, что это был человек, который уже успел много выстрадать и много страдает еще до сих пор. Человек, зревший видения столь грозные, что ни советские праздники, ни овации, ни слава и почести – ничто уже не могло заставить эти видения исчезнуть. В его голубых глазах перекатывалась безмятежная, неисцелимая печаль.

– Самым великим из моих учителей был Бальзак, – говорил он. – Помнится, читая его, я подносил страницу к свету, смотрел на нее и восторженно говорил: «Где же тут спрятано столько жизни, столько силы? Где сокрыта эта великая тайна?»

– А Достоевский? А Гоголь? – спросил я.

– Нет. Из русских только один – Лесков.

И, немного помолчав, добавил:

– Но прежде всего жизнь. Я много страдал и сильно полюбил страдающего человека. Больше ничего.

Он умолк, следя из-под полуприкрытых глаз за голубым дымом сигареты.

Панаит вытащил бутылки и поставил их на стол. Затем он достал свертки и сверточки с закусками, но так и не решился открыть их. Понял, что это неуместно: ожидаемой атмосферы не получилось. Он ждал другого: ждал, что два угнетенных подвижника выпьют, выкричатся, изрекут великие слова, споют и станцуют, да так, что земля загудит. Но Горький был все еще углублен в свое подвижничество и все еще почти без надежды.

Он поднялся. Какие-то молодые люди позвали его, и он закрылся с ними в соседнем кабинете. Мы остались вдвоем.

– Как тебе учитель, Панаит? – спросил я.

Он судорожным движением откупорил бутылку и сказал:

– Стаканов нет.