Человек, который смеется - Гюго Виктор

Уважаемый всей палатой старик, перевидавший на своем веку много людей и событий, Томас, граф Уортон, представленный к герцогскому титулу, в ужасе вскочил с места.

– Что это значит? – крикнул он. – Кто впустил этого человека в палату? Выведите его!

И высокомерно обратился к Гуинплену:

– Кто вы? Откуда вы явились?

– Из бездны, – ответил Гуинплен и, скрестив руки на груди, окинул взглядом палату. – Кто я? Я – нищета. Милорды! Вы должны меня выслушать.

Дрожь охватила присутствующих. Воцарилась тишина.

Гуинплен продолжал:

– Милорды! Вы – на вершине. Отлично. Вероятно, у Бога есть на то свои причины. В ваших руках власть и богатство, все радости жизни, для вас всегда сияет солнце, вы пользуетесь неограниченным влиянием, безраздельным счастьем, и вы забыли о других. Пусть так. Но под вами, а может быть, и над вами есть еще кое-кто. Милорды! Я пришел сообщить вам новость: на свете существует род человеческий.

Собравшиеся люди похожи на детей; неожиданное происшествие для них – то же, что для ребенка коробка с сюрпризом: немного страшно и любопытно. Порой кажется, что стоит нажать пружинку – и выскочит чертик. Во Франции эта роль выпала на долю Мирабо, который тоже был безобразен.

Гуинплен чувствовал в эту минуту, что он внутренне растет. Те, к кому обращается оратор, служат для него пьедесталом. Он стоит как бы на возвышении, образованном людскими душами. Он чувствует у себя под ногами трепещущие человеческие сердца. Гуинплен был уже не тем человеком, который прошлой ночью казался почти ничтожным. Дурман, вскруживший ему голову при внезапном подъеме, рассеялся, все прояснилось, и в том, что раньше тешило его тщеславие, Гуинплен видел теперь свое назначение. То, что сперва унизило его, теперь вознесло. В душе вспыхнул ослепительный свет, который рождается чувством долга.

Вокруг Гуинплена раздавались крики:

– Слушайте! Слушайте!

Судорожным, сверхчеловеческим усилием воли ему все еще удавалось удерживать на лице зловеще-суровое выражение, сквозь которое готов был прорваться смех, точно дикий конь, стремящийся вырваться на свободу. Гуинплен продолжал:

– Я поднялся из низов. Милорды! Вы знатны и богаты. Это таит опасность. Вы пользуетесь окружающим вас мраком. Но берегитесь, существует великая сила – заря. Заря непобедима. Она наступит. Она уже занимается. Она несет с собой потоки неодолимого света. И кто помешает этой праще взметнуть солнце на небо? Солнце – это справедливость. Вы захватили в свои руки все преимущества. Страшитесь! Подлинный хозяин скоро постучится в дверь. Кто порождает привилегии? Случай. А что порождают привилегии? Злоупотребления. И то и другое непрочно. Будущее сулит вам беду. Я пришел предостеречь вас. Я пришел изобличить ваше счастье. Оно построено на несчастье других. Вы обладаете всем, но только потому, что обездолены другие. Милорды! Я – адвокат, защищающий безнадежное дело. Однако Бог восстановит нарушенную справедливость. Сам я ничто, я только голос. Род человеческий – уста, я же – их вопль. Вы услышите меня. Перед вами, пэры Англии, я открываю великий суд народа – этого властелина, подвергаемого пыткам, этого верховного судьи, которого поставили в положение осужденного. Я изнемогаю под бременем того, что хочу сказать. С чего начать? Не знаю. В безмерном море человеческих страданий я собрал по крупицам основные доводы моей обличительной речи. Что мне с ними делать? Меня гнетет этот груз, и я сбрасываю его с себя наугад, в беспорядке. Предвидел ли я это? Нет. Вы удивлены? Я тоже. Еще вчера я был фигляром, сегодня я лорд. Непостижимая прихоть. Чья? Неведомого рока. Страшитесь! Милорды! Вся лазурь неба принадлежит вам. Вы видите только праздничную сторону беспредельной вселенной; знайте же, что в ней существует и тьма. Среди вас я – лорд Фермен Кленчарли, но настоящее мое имя – имя бедняка: меня зовут Гуинплен. Я – отверженный; меня выкроили из благородной ткани по капризу короля. Вот моя история. Некоторые из вас знали моего отца, я не знал его. Вас связывает с ним то, что он феодал, меня – то, что он изгнанник. Все, что сотворил Господь, – благо. Я был брошен в бездну. Для чего? Чтобы измерить ее глубину. Я – водолаз, принесший со дна ее жемчужину – истину. Я говорю потому, что знаю. Вы должны выслушать меня, милорды. Я все видел, я все испытал. Страдание – не только слово, господа счастливцы. Страдание – это нищета, я знаю ее с детских лет; это холод, я дрожал от него; это голод, я вкусил его; это унижения, я изведал их; это болезни, я перенес их; это позор, я испил его чашу до дна. И я изрыгну перед вами блевотину всех человеческих бедствий, и, забрызгав вам ноги, она вспыхнет огнем. Я колебался, прежде чем согласился прийти сюда, ибо у меня есть другие обязанности. Сердце мое не с вами. Что произошло во мне – вас не касается; когда человек, которого вы называете приставом черного жезла, явился за мной от имени женщины, которую вы называете королевой, мне на минуту пришла мысль отказаться. Но мне показалось, будто незримая рука толкает меня сюда, и я повиновался. Я почувствовал, что мне необходимо появиться среди вас. Почему? Потому, что вчера еще на мне были лохмотья. Бог бросил меня в толпу голодных для того, чтобы я говорил о них сытым. О, сжальтесь! Поверьте, вы не знаете того гибельного мира, к которому якобы принадлежите. Вы стоите так высоко, что находитесь вне его пределов. О нем расскажу вам я. У меня достаточно богатый опыт. Я пришел от тех, кто угнетен. Я могу сказать вам, как тяжел этот гнет. Знаете ли вы, хозяева жизни, кто вы такие? Ведаете ли вы, что творите? Нет, не ведаете. Как это страшно!.. Однажды ночью, бурной ночью, еще ребенком, вступил я в глухую тьму, которую вы называете обществом. Я был сиротой, брошенным на произвол судьбы, я оказался один в этом беспредельном мире. И первое, что я увидел, был закон, в образе виселицы; второе – богатство, ваше богатство, в образе женщины, умершей от голода и холода; третье – будущее, в образе умирающего ребенка; четвертое – добро, истина и справедливость, в лице бродяги, у которого был только один спутник и товарищ – волк.

В эту минуту Гуинплен, охваченный душераздирающим волнением, почувствовал, что к горлу у него подступают рыдания.

И одновременно с этим – о ужас! – его лицо перекосилось чудовищной гримасой смеха.

Этот смех был до того заразителен, что все присутствующие захохотали. Над собранием нависала мрачная туча; она могла разразиться чем-то страшным – она разразилась весельем. Смех, словно припадок радостного безумия, охватил всю палату. Вершители народных судеб всегда рады позабавиться. Насмехаясь, они мстят за свою вынужденную чопорность.

Смех королей похож на смех богов, в нем всегда есть нечто жестокое. Лорды стали потешаться. К смеху присоединились издевательства. Вокруг говорившего раздались рукоплескания, послышались оскорбления. Его осыпали градом убийственно ядовитых насмешек:

– Браво, Гуинплен! – Браво, «Человек, который смеется»! – Браво, харя из «Зеленого ящика»! – Браво, кабанье рыло с Таринзофилда! – Ты пришел дать нам представление! Прекрасно! Болтай сколько влезет! – Вот кто умеет потешить! – Здорово смеется эта скотина! – Здравствуй, паяц! – Привет лорду-клоуну! Продолжай свою проповедь! – И это пэр Англии?! – А ну-ка еще! – Нет! Нет! – Да! Да!

Лорд-канцлер чувствовал себя неловко.

Глухой лорд Джеймс Бутлер, герцог Ормонд, приставил в виде рупора руку к уху и спросил у Чарльза Боклерка, герцога Сент-Олбенса:

– Как он голосовал?

Сент-Олбенс ответил:

– Он недоволен!

– Еще бы, – заметил герцог Ормонд, – можно ли быть довольным с эдаким лицом!

Попробуйте вновь подчинить себе толпу, когда она вырвется из вашей власти, а ведь любое собрание – та же толпа. Красноречие – удила; если удила лопнули, собрание встает на дыбы, как необузданный конь, и будет брыкаться до тех пор, пока не выбьет оратора из седла. Аудитория всегда ненавидит оратора. Эта истина недостаточно хорошо известна. Некоторым кажется, что стоит лишь натянуть поводья – и порядок восстановится. Однако это не так. Но все ораторы бессознательно прибегают к этому средству. Гуинплен тоже прибегнул к нему.