Человек, который смеется - Гюго Виктор

Мрак.

Ни души.

Все исчезло.

Он сравнивал этот мрак со своими мечтами.

Все, все рухнуло!

Гуинплен подошел к краю зловещей пропасти, к зияющей пустоте.

«Зеленый ящик» исчез, и это было гибелью вселенной.

Над ним как бы захлопнулась крышка гроба.

Он размышлял.

Что могло произойти? Где они? Очевидно, их всех куда-то убрали. Тем же ударом, каким судьба вознесла его на высоту, она уничтожила и его близких. Было ясно, что он их больше не увидит. Для этого приняты меры. Сразу удалили всех до единого обитателей ярмарочной площади, начиная с Никлса и Говикема, чтобы он ни от кого не мог получить сведения. Всех смела чья-то беспощадная рука. Та же грозная общественная сила, жертвой которой он стал в палате лордов, уничтожила Урсуса и Дею в их убогом жилище.

Они погибли. Дея погибла. Во всяком случае, для него. Навсегда. О силы небесные, где она? И его не было рядом, чтобы защитить ее.

Строить догадки об отсутствующих, которых любишь, – значит подвергать себя пытке. И Гуинплен переживал эту пытку. Куда бы ни устремлялась его мысль, какие бы предположения он ни делал, все причиняло ему жестокую душевную боль, и он глухо стонал.

В вихре мучительных мыслей у него возникло воспоминание о несомненно роковом человеке, который называл себя Баркильфедро. Это он запечатлел в его памяти неясные слова, загоревшиеся теперь, словно они были начертаны огнем. Он чувствовал, как пылают они в его мозгу – эти, прежде загадочные, теперь ставшие понятными, слова: «Судьба никогда не открывает дверь, не захлопнув при этом другую».

Все было кончено. Последние тени сгустились над ним.

В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто бы рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих звезд.

Итак, вот что с ним случилось!

Откуда-то надвинулось облако и окутало его, Гуинплена. Туман застлал ему глаза, проник в мозг; он ослепил и одурманил его. Длилось это недолго, туман пропал, рассеялся. Но вместе с ним пропала и сама жизнь. Очнувшись от страшного сна, он оказался один на свете.

Все исчезло. Все ушло. Все погибло. Ночь. Небытие. Вот что он видел вокруг себя.

Он был одинок.

Синоним одиночества – смерть.

Отчаяние – великий счетчик. Оно всему подводит итог. Ничто не ускользает от него. Оно все подсчитывает, не упуская ни одного сантима. Оно ставит в счет Богу и громовый удар, и булавочный укол. Оно хочет точно знать, чего следует ждать от судьбы. Оно все принимает во внимание, взвешивает и высчитывает.

Как страшен этот наружный холод, под которым клокочет огненная лава!

Гуинплен заглянул в свою душу и посмотрел прямо в глаза своей судьбе. Оглядываясь назад, человек подводит страшный итог.

Находясь на вершине горы, мы всматриваемся в пропасть.

Упав в бездну, созерцаем небо.

И говорим себе: «Вот где я был».

Гуинплен познал всю глубину несчастья. И как быстро это случилось! Беда отличается отвратительной поспешностью, а между тем она так тяжела, что от нее следовало бы ждать большей медлительности. Ничуть не бывало. Кажется, что холод, присущий снегу, должен сообщать ему оцепенелость зимы, а белизна – неподвижность савана. Однако это опровергается стремительным падением лавины.

Лавина – это снег, ставший огненной печью. Она ледяная, но все пожирает. Такая лавина увлекла за собой и Гуинплена. Она сорвала его с места, как лоскут, вырвала с корнем, как дерево, швырнула, как камень.

Он припоминал все подробности своего падения, он задавал себе вопросы и сам же на них отвечал. Страдания – это допрос. Ни один судья не допрашивает обвиняемого так придирчиво, как допрашивает нас собственная совесть.

В какой мере отчаяние Гуинплена было вызвано угрызениями совести?

Он пожелал дать себе в этом отчет и, как анатом, вскрыл свою душу. Мучительная операция.

Его отсутствие привело к катастрофе. Зависело ли оно от него? Действовал ли он по своей воле? Нет. Он все время чувствовал себя пленником. Что удерживало, что останавливало его? Тюрьма? Нет. Цепи? Нет. Что же? Липкая смола. Он завяз в собственном величии.

Кому не случалось быть с виду свободным, но чувствовать, что у него связаны крылья!

Он будто попался в расставленные тенета. То, что вначале было соблазном, стало в конце концов пленом.

Совесть не давала ему покоя: разве он только подчинился обстоятельствам? Нет. Он охотно принял то, что предлагала ему судьба.

Правда, в известной мере над ним совершили насилие, его захватили врасплох, но он не воспротивился этому. В том, что его похитили, он не был виноват, но он проявил слабость, позволив одурманить себя. Была ведь решительная минута, когда ему задали вопрос. Баркильфедро предложил ему сделать выбор и предоставил полную возможность одним-единственным словом решить свою участь.

Гуинплен мог сказать «нет». Он сказал «да».

Это «да», произнесенное в состоянии полной растерянности, и повлекло за собою все остальное. Гуинплен сознавал это. И воспоминание об этой минуте вызвало прилив горечи в его душе.

И все же Гуинплен пытался оправдаться перед самим собой: неужели он так провинился, вступив в свои права, в свое исконное наследие, в свой дом, заняв в качестве патриция положение, принадлежавшее его предкам, и в качестве сироты приняв имя своего отца? На что он согласился? На восстановление своих прав. И с чьей помощью? С помощью провидения.

Но при мысли об этом его охватил порыв возмущения. Какую глупость он совершил, дав согласие! В какую недостойную сделку вступил! Какой нелепый обмен! Эта сделка принесла ему несчастье. Как! За два миллиона ежегодного дохода, за семь-восемь поместий, за десять-двенадцать дворцов, за несколько особняков, за сотню лакеев, за псовую охоту, кареты и гербы, за право быть судьей и законодателем, за честь носить корону и пурпурную мантию, как король, за титул барона, маркиза и пэра Англии он отдал балаган Урсуса и улыбку Деи! За всепоглощающую жизненную суету он отдал подлинное счастье! За океан – жемчужину! О безумец! О глупец! О простофиля!

Разве в охватившей его горячке – это возражение было вполне основательным – крылось только нездоровое тщеславие? Пожалуй, отказаться от предложенных ему благ было бы эгоистично; пожалуй, соглашаясь принять их, он повиновался чувству долга. Что оставалось ему делать, когда он внезапно превратился в лорда? Сложный круговорот событий поверг бы в замешательство каждого. Это случилось и с ним, Гуинпленом. Он растерялся, когда на него нахлынули бесчисленные, многообразные, противоречивые обязанности. Именно этой растерянностью и объясняется его покорность – в частности, то, что он позволил доставить себя из Корлеоне-Лоджа в палату лордов.

То, что в жизни называют «возвышением», – не что иное, как переход с пути спокойного на путь, полный тревог. Где же прямая дорога? В чем состоит наш основной долг? В заботе о близких? Или обо всем человечестве? Не следует ли оставить малую семью ради большой? Человек поднимается вверх и чувствует на своей совести все увеличивающееся бремя. Чем выше подымается он, тем больше становится его долг по отношению к окружающим. Расширение прав влечет за собой увеличение обязанностей. Возникает соблазнительная иллюзия, будто перед нами расстилается несколько дорог и на каждую из них нам указывает совесть. Куда идти? Свернуть в сторону? Остановиться? Пойти вперед? Отступить? Что делать? Это странно, но у долга тоже есть свои перекрестки: ответственность бывает иногда настоящим лабиринтом.

Но разве твоя ответственность не становится еще больше, когда ты не только человек из плоти и крови, но носитель идеи, воплощение факта, символ всего человечества? Вот чем объяснялись и сознательная покорность, и немая тревога Гуинплена, вот почему он согласился заседать в палате лордов.

Человек, много думающий, часто бывает бездеятельным. Гуинплену казалось, что он повинуется голосу долга. Разве его вступление в парламент, где можно бороться за угнетенный народ, не было осуществлением заветной мечты Гуинплена? Разве мог он отказаться, когда ему дано было право голоса, ему, чудовищному образчику уродливого общественного строя, ему, наглядной жертве произвола, под игом которого вот уже шесть тысяч лет стонет человеческий род? Имел ли он право уклониться от сошедшего на него с неба огненного языка?