Последнее искушение - Никос Казандзакис
Он натянул повод, остановил коня и окинул взглядом окружавшую его толпу евреев: измученные рожи, лукаво поблескивающие глаза, засаленные бороды, засаленные косички… Центурион сплюнул с отвращением: уехать, уехать отсюда, возвратиться в Рим, где столько терм, театров, амфитеатров и чисто вымытых женщин. Восток, с его грязью, зловонием и евреями, вызывал у центуриона отвращение.
Крест был уже водружен на вершине горы, цыгане на камнях утирали пот, а Сын Марии сидел на скале, смотрел на цыган, на крест, на толпу, на спешившегося перед ней центуриона – смотрел, смотрел и не видел ничего, кроме моря черепов и пылающего неба над ними. Петр подошел к нему, наклонился, желая сказать что-то, начал говорить, но в ушах Сына Марии стоял только шум пенящегося моря, и он не слышал ничего.
Центурион кивнул, и Зилота развязали. Тот медленно распрямил онемевшие члены и принялся раздеваться. Магдалина проскользнула у коней между ног, раскрыла объятия и хотела подойти к нему, но тот махнул рукой, прогоняя ее. Стройная, почтенного возраста женщина благородной наружности молча вышла из расступившейся толпы, обняла Зилота, тот склонился перед ней, поцеловал обе ее руки и долго прижимал ее к себе, а затем отвернулся. Старуха еще некоторое время молча, без слез смотрела на сына.
– Прими мое благословение, – прошептала она, затем отошла от Зилота и прислонилась к высившейся напротив скале, где лежали, вытянувшись в скудной тени, овчарки цыган.
Центурион рывком вскочил на коня, чтобы всем было видно и слышно его, вытянул кнут в направлении толпы, призывая ее к молчанию, и заговорил:
– Слушайте, евреи! Рим говорит с вами! Тихо!
Он указал большим пальцем на Зилота, который уже сбросил рубище и в ожидании дальнейшего стоял на солнце.
– Этот человек, который ныне стоит нагим перед лицом Римской империи, дерзнул поднять голову против Рима. Еще юношей он низвергнул императорских орлов, ушел в горы и призывал народ тоже уйти в горы, чтобы поднять восстание. Он говорит, что наступит день, когда из лона вашего выйдет Мессия и сокрушит Рим! Тише! Не кричите! Он – бунтовщик, убийца, изменник. Вот каковы его преступления. А теперь я обращаюсь к вам, евреи, – решайте сами, какое наказание он заслужил!
Центурион умолк и в ожидании ответа обвел толпу взглядом со своей высоты.
Люди возбужденно зашумели, зашевелились, двинулись все разом с места, устремились на центуриона, подступили к ногам его коня и тут же испуганно откатились назад, словно взволнованное море.
Центурион разозлился, пришпорил коня и двинулся на толпу.
– Я вас спрашиваю! – взревел он. – Перед вами – бунтовщик, убийца, изменник – так какое наказание полагается ему?
Рыжебородый неистово рванулся: он больше не мог сдерживать порыв своего сердца, ему хотелось крикнуть: «Да здравствует свобода!» Он уже открыл было рот, но тут подоспел его товарищ Варавва, схватил его и зажал ему рот ладонью.
Какое-то время был слышен только гул, напоминающий шумящее море. Никто не решался произнести ни слова: было слышно только глухое ворчание, тяжелое дыхание, стоны. И вдруг среди этого неясного гула раздался высокий бесстрашный голос, заставивший всех повернуться на него с радостью и страхом. Почтенный раввин снова взобрался на плечи рыжебородому, воздел кверху костлявые руки, словно совершая молитву или предавая проклятию, и закричал:
– Какое наказание?! Царский венец!
Народ зашумел, стараясь заглушить этот голос, потому что всем было жаль раввина, и центурион не услышал его. Он приставил ладонь к уху.
– Что ты сказал, хахам? – крикнул центурион, давая шпоры коню.
– Царский венец! – изо всех сил закричал раввин.
Лицо его сияло, он весь горел, метался на шее у кузнеца, подпрыгивал, плясал, словно пытаясь взлететь.
– Царский венец! – снова закричал он, счастливый тем, что стал устами своего народа и своего Бога, и широко распахнул руки, словно его распинали в воздухе.
Центурион пришел в ярость. Он резко соскочил с коня, схватил плеть с луки седла и двинулся на толпу. Он шел тяжелой поступью, сдвигающей с места камни, ступал молча, словно могучее животное – буйвол или дикий вепрь. Толпа притихла, затаив дыхание. Не было слышно ничего, кроме цикад в масличной роще да спешно слетавшегося воронья.
Центурион сделал два шага, затем еще шаг и остановился: на него хлынуло зловоние, исходившее из раскрытых ртов и немытых, пропотевших тел, – смрад еврейский. Он прошел дальше, очутился перед старым раввином, а тот, вскарабкавшись на плечи кузнецу, смотрел сверху на центуриона с блаженной улыбкой на лице: это было мгновение, к которому он стремился всю жизнь – принять смерть так, как принимали ее пророки.
Центурион прищурил глаза и искоса смотрел на него. Он собрал все силы и сдержал руку, которая уже поднялась, чтобы развалить ударом кулака старую бунтарскую голову. Он обуздал свой гнев. Риму не было выгодно убивать старика: этот проклятый непокорный народ мог снова встать на ноги и снова начать разбойную войну. Риму не было выгодно вновь совать руку в осиное гнездо евреев. Поэтому он сдержал порыв, обмотал плеть вокруг руки, повернулся к раввину и сказал хриплым голосом:
– Ты здесь – уважаемый человек, старик, и только поэтому я отношусь к тебе с почтением. Я, Рим, окажу тебе честь, которой ты сам себя лишаешь. Поэтому я не подниму на тебя плеть. Я выслушал твой приговор, а теперь приговор вынесу я.
Он повернулся к цыганам, стоявшим в ожидании по обе стороны креста, и крикнул:
– Распять его!
– Я вынес приговор, – спокойно сказал раввин, – вынес его и ты, центурион. Но приговор должен вынести еще и некто третий, самый могущественный.
– Император?
– Нет! Бог.
Центурион рассмеялся:
– Я – уста императора в Назарете, император – уста Бога во вселенной. Итак, Бог, император и Руф вынесли приговор.
Сказав это, он размотал обвивавшую его руку плеть и направился к вершине горы, яростно стегая попадавшиеся под ноги камни и тернии.
– Бог воздаст тебе, детям твоим и детям детей твоих, окаянный! – прошептал какой-то старик, воздев руки к небу.
Между тем стальные всадники окружили крест. Толпа внизу рокотала, люди приподнимались на
