Последнее искушение - Никос Казандзакис

Слушая эти слова, старый грешник то примеривался камнем, то снова опускал его и вдруг завопил: рука его неожиданно скорчилась, безвольно опустилась, увесистый камень выскользнул из нее и упал Зеведею на ногу, раздробив на ней пальцы.

– Чудо! Чудо! – закричали оборванцы. – Магдалина не виновна!

Варавва рассвирепел, его изрытая оспой образина густо налилась кровью, он бросился на Сына Марии, замахнулся и отвесил ему пощечину. А Иисус подставил ему другую щеку и сказал:

– Ударь меня и по другой щеке, брат Варавва!

Рука Вараввы застыла, он вытаращил глаза. Кто это – призрак, человек или демон? Он отступил назад и оторопело уставился на Иисуса.

– Ударь меня и по другой щеке, брат Варавва, – повторил Сын Марии.

И тогда из тени смоковницы выступил стоявший там, наблюдая за происходившим со стороны, Иуда. Он видел все, но хранил молчание. Ему дела не было до того, погибнет или не погибнет Магдалина, но он радовался, слушая Варавву и видя, как оборванцы распекают Зеведея и поднимают головы. А когда он увидел Иисуса, ступающего в новых белых одеяниях по берегу озера, сердце его затрепетало. «Теперь станет ясно, кто же он такой, чего хочет и что скажет людям», – тихо произнес Иуда, оттопыривая свое огромное ухо. Но уже первое слово – «Братья!» – не понравилось Иуде, и он презрительно скривил губы. «Не набрался он еще ума-разума, – прошептал Иуда. – Нет, не стали мы еще братьями – ни израильтяне для римлян, ни израильтяне друг для друга. Не братья нам продажные старосты саддукеи, водящие шашни с тираном… Плохо ты начал, Сыне Марии, пеняй на себя!» Но когда Иуда увидел, как Иисус без злобы, с гордым, нечеловеческим наслаждением подставляет другую щеку, ужас объял его. «Кто же он?! – мысленно воскликнул Иуда. – Подставить и другую щеку – да только ангел способен на такое, ангел или пес…»

Иуда прыжком рванулся вперед и схватил Варавву за руку в тот самый миг, когда тот уже было изготовился броситься на Сына Марии.

– Не тронь его! – глухо произнес Иуда. – Ступай прочь!

Варавва изумленно посмотрел на Иуду. Они были членами одного братства и часто вместе ходили по городам и селениям, предавая смерти изменников Израиля. И вот…

– Иуда, – невнятно пробормотал Варавва. – Ты? Ты?

– Да, я! Уходи!

Варавва все еще колебался. В братстве Иуда пользовался большим влиянием, и потому Варавва не мог ослушаться, но самолюбие не позволяло ему уйти.

– Уходи! – повторил приказ рыжебородый.

Предводитель разбойников опустил голову и злобно взглянул на Сына Марии.

– Думаешь от меня ускользнуть? – глухо произнес он, стискивая кулаки. – Мы еще встретимся!

Затем Варавва повернулся к своим людям и сказал сквозь зубы:

– Пошли!

XIII

Солнце уже начало клониться к закату, дневной зной спал, ветер улегся, озеро светилось розовым и голубым, несколько аистов стояли на скалах, поджав одну ногу и вперив взгляд в воду: они все еще были голодны.

Устремив взгляд на Сына Марии, оборванцы ждали, не желая расходиться. Чего ждали они? Люди забыли о том, что были голодны и раздеты, забыли о злобе хозяев, сердца которых не могли смириться с мыслью, что беднота подберет несколько ягод в уже убранных виноградниках, дабы и ей перепали крохи удовольствия. С самого утра ходили они по виноградникам, но корзины их так и остались пустыми. А голодные дети, каждый вечер ожидавшие их возвращения?! Но теперь – неведомо как и почему – казалось, будто их корзины вдруг наполнились доверху: они смотрели на стоявшего перед ними человека в белых одеждах, и сердца их не позволяли двинуться с места. Они ждали. Чего? О том они и сами не ведали.

А Сын Марии тоже смотрел на них и ждал. Он чувствовал, что стал надеждой для всех этих душ. Чего они ждут, чего хотят от него? Что может дать им он, сам ничего не имеющий? Он все смотрел и смотрел на них, на мгновение им овладело малодушие, и он уж было подумал уйти, но стыд удержал его. Что будет с Магдалиной, припавшей к его ногам? Как уйти, оставив без утешения все эти глаза, со страстной надеждой взирающие на него? Уйти? А куда? Повсюду Бог, устремляющий его, куда только заблагорассудится Его милости. Нет, не милости, но силе, всесилию. Эта земля уже перестала быть домом для Сына Марии, а другого дома у него не было: люди были его пустыней, а другой пустыни у него не было. Он опустил голову.

– Да свершится воля Твоя, Господи, – прошептал он, отдаваясь на милость Божью.

Из толпы оборванцев вышел старик.

– Мы голодны, Сыне Марии, – сказал он, – но не хлеба ожидаем от тебя, ибо ты беден, как и мы сами. Отверзни уста, молви нам доброе слово, и голод наш будет утолен.

Какой-то юноша набрался отваги и сказал:

– Несправедливость душит нас так, что сил больше нет, Сыне Марии, Ты говоришь, что несешь нам доброе слово, – так скажи нам это доброе слово, дай нам справедливость!

Сын Марии смотрел на людей, слушал голос свободы и голода, и радость охватила его. Казалось, долгие годы ждал он этого голоса, и вот он зазвучал, громко зовя его по имени. Он повернулся к людям, раскрыл объятия и сказал:

– Идемте, братья!

И в то же мгновение люди, словно и они тоже долгие годы ждали этого призыва, словно впервые их назвали их истинным именем, – в то же мгновение люди исполнились ликования.

– Идем! – воскликнули все разом. – Во имя Бога!

Сын Марии пошел впереди, а люди, все как один, устремились следом.

Пологий холм, все еще зеленый, несмотря на летний зной, возвышался у берега озера. Солнечные лучи жгли его весь день напролет, и теперь с наступлением вечерней неги он благоухал тимьяном и опавшими на землю перезревшими маслинами. Видать, когда-то на вершине холма стоял древний языческий храм, потому как обломки резных капителей все еще лежали на земле, и полоумные рыбаки, выходившие ночью в озеро на ловлю, говорили, что до сих пор некий белый призрак сидит на мраморе, а почтенный Иона однажды ночью даже слышал его плач.

К этому холму и направлялись теперь охваченные восторгом: впереди Сын Марии, а следом – целые семьи бедноты.

– Возьми меня под руку, сынок. Пойдем и мы с ними, – обратилась почтенная Саломея к своему юному сыну, а затем взяла за руку Марию и сказала:

– Не плачь, Мария: разве